Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

— А тех, кто прорвется через ракетный ад… — я поставил жирные точки прямо перед нашей линией. — Тех встретят «Шквалы».

Нартов медленно выпрямился, глядя на меня.

— Страшно вы говорите, Петр Алексеевич. Будто не о людях речь, а о дровах. Хладнокровно так.

— У нас нет ста тысяч солдат. У нас нет бесконечных ресурсов. Мы не можем позволить себе размен один к одному. Мы должны убивать их десять к одному, сто к одному. Только так Россия выживет. Только так мы сохраним то, что построили.

Ветер ударил в лицо с новой силой, принеся запах гари из заводских труб.

— Они идут, чтобы уничтожить нас, Андрей, — добавил я тише, глядя на темнеющий горизонт. — И они принесут с собой свои правила: честь, знамена, красивые мундиры. А мы перемелем их армию в щебень, и он ляжет в фундамент новой Империи. Либо так, либо нас повесят на собственных воротах. Третьего не дано.

Нартов молчал долго. Потом медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул — своим мыслям.

Сумерки сгущались стремительно. С резким, змеиным шипением вспыхнули газовые рожки. Мертвенно-белое, хирургическое сияние выхватило из темноты кирпичные стены, превращая их в бастионы.

Теперь Игнатовское больше не походило на мануфактуру. В игре света и тени проступила его истинная суть. Это была крепость, цитадель, ощетинившаяся трубами и лесами, готовящаяся к долгой, изнурительной осаде.

Мы направились в сторону усадьбы. Через пять минут путь нам перегородила черная, лоснящаяся от масла туша. На запасном пути, тяжело дыша паром, стояла «Любава». Кочегары суетились у тендера, забрасывая уголь, и в отсветах топки их лица казались бронзовыми масками.

— Красавица, — с нежностью в голосе произнес Нартов, проводя ладонью по клепаному боку локомотива. — Жрет, правда, как полк драгун, но тянет… Сказка, а не машина. Завтра эшелон с ракетами в Петербург потащит.

Я смотрел на локомотив иначе. Для механика это было торжество инженерной мысли, ожившее железо. Для меня — тонкая, предательски хрупкая нить.

Взгляд скользнул по рельсам, уходящим в темноту леса.

Война начнется не с первым выстрелом. Она начнется, когда высохнут дороги. Как только грязь превратится в камень, они двинутся. И тогда «Любава» и её сестры станут нашей единственной пуповиной. Порвется она — и фронт захлебнется без снарядов.

Мы миновали пакгаузы, забитые ящиками. На боках тары чернели трафаретные надписи: «Осторожно!», «Взрыватель», «Партия № 402». Люди сновали вокруг, как муравьи перед грозой. Грузчики, мастера, солдаты охраны — никто не ходил шагом, все бежали. Воздух был наэлектризован, пропитан тревогой и запахом угольной пыли.

— Знаете, что дурно, Петр Алексеевич? — Нартов понизил голос, оглядываясь по сторонам, хотя нас никто не мог услышать в грохоте погрузки. — Тишина.

— Какая тишина? — не понял я, морщась от визга лебедки.

— Оттуда. Из-за пределами империи.

Механик махнул рукой на запад, туда, где за лесом догорала последняя багровая полоса заката.

— Раньше хоть слухи были. Газеты голландские привозили, купцы болтали. А сейчас — как отрезало. Третья неделя пошла — ни почты, ни обозов. Наши приказчики из Риги вернулись ни с чем. Говорят, граница на замке. Мышь не проскочит.

Европа опустила забрало. Дипломатические каналы были перерезаны. Послы отозваны, курьеры перехвачены или сгинули в придорожных канавах. Там, за горизонтом, гигантский механизм уже пришел в движение, которую я так опрометчиво попытался переписать. Инерция веков, которую я хотел преодолеть рывком, теперь возвращалась отдачей.

Я смотрел на рабочих. Вон тот, рыжий, смеется, таща мешок с селитрой. А вон тот, пожилой, в фартуке, что-то объясняет молодому подмастерью, размахивая штангенциркулем. Они строят планы на лето, думают о бабах, о кабаке, о новой избе.

Они не знают, что многие из них не увидят первого снега.

Сто тысяч штыков.

Глава 17

Апрель в Петербурге не походил на весну. Сырость, въевшаяся в стены дворца и тяжелые гобелены, пропитала плесенью даже мысли собравшихся в Малом тронном зале. Контрастом к серой хмари за окном внутри царила духота: раскаленные печи, да чад десятков свечей. Дышать приходилось через силу.

Петр Алексеевич, не в силах усидеть на месте, мерил шагами пространство у камина. Заложив руки за спину, он выбивал каблуками по паркету незамысловаты ритм.

Прижавшись плечом к оконной раме, я безуспешно пытался выловить из сквозняков хоть немного кислорода. Круг собравшихся — уже некуда, исключительно «свои». Меншиков в пунцовом камзоле, выдавая нервозность, терзал пуговицу, не сводя встревоженного взгляда с Государя. Рядом, нахохлившись подобно ученому ворону, Брюс выводил в блокноте одному ему понятные формулы. Старый и жуткий князь-кесарь Ромодановский застыл языческим идолом, тяжело опираясь на посох, пока Наместник Алексей изображал ледяное спокойствие. Лишь побелевшие костяшки пальцев, до хруста сжавших подлокотники, выдавали: царевич не просто сидит — он выжидает. Ушаков за спиной Брюса не отсвечивал.

— Говори, Андрей Иванович, — резко затормозив, бросил Петр. — Не тяни жилы.

Подойдя к столу, заваленному картами, Ушаков выглядел так, будто последнюю неделю питался исключительно черным кофе и табачным дымом. Глава Тайной канцелярии положил ладонь на тощую папку, и этот жест красноречивее слов говорил о скудости данных.

— Глухо, Государь, — голос Ушакова звучал сухо и ломко, как пергамент. — Европа онемела. Границы перекрыты наглухо. Наших купцов в Вене, Гамбурге, Варшаве хватают прямо на мостовых: кого в казематы, кого за кордон без гроша. Любое русское слово — на дыбу. Сведений — жалкие крупицы.

Он перевел дыхание, словно каждое слово давалось с боем.

— Однако из этих осколков складывается прескверная мозаика. Главный удар готовят на Юге.

Петр резко вскинул голову, хищно раздувая ноздри:

— На Юге? Опять османы воду мутят?

— Не просто мутят, Государь. В Валахии и Молдавии фураж выметают подчистую. Зерно, сено, лошади — скупают все. Такое стадо десятку полков без надобности, там собираются кормить армию вторжения. В море тоже оживление — галеры тянутся к Босфору, словно мухи на патоку. Султан, видимо, обиду за Крым не переварил. Жаждут реванша. Планируют отрезать нас от моря, спалить верфи в Таганроге и вернуть Азов. Хотя и бояться генерала Смирнова, трусят.

Стоило Ушакову умолкнуть, как зал наполнился гулом. Тяжело кашлянув, Ромодановский привлек к себе внимание:

— Азов… — пророкотал он, словно камни перекатывал. — Кровью нашей полит. Негоже басурману отдавать.

Нависнув над картой, Петр уперся пальцем с траурной каймой под ногтем в точку на побережье.

— Мое дитя, — прохрипел он. — Моя первая виктория. Флот… Они хотят сжечь мой флот?

Удар царского кулака по столешнице заставил скривиться.

— Не выйдет! Зубы обломают!

— А что на Западе? — вмешался я. — Польша? Граница?

Ушаков лишь развел руками:

— Тишина, Петр Алексеевич. Ни движения полков, ни обозов. Наши разъезды доходили до Вильно — пустота. Либо они провалились сквозь землю, либо…

— Либо научились прятаться, — закончил я мысль.

— Или их там попросту нет, — отрезал Меншиков. — Австрияк не дурак, по болотам не полезет. Ему подавай степь, простор. Там и коннице раздолье, и пехоте маневр.

Петр молчал, раздираемый противоречиями. В нем боролись полководец и человек, чью мечту грозятся растоптать. Флот был его больной мозолью, идеей-фикс, и сама мысль о горящих верфях причиняла ему почти физическую боль.

— Государь, — я подбирал слова с осторожностью минера. — Позволь…

— Говори, инженер.

— Слишком это… гладко складывается. Мальборо и Савойский — хитрованы те еще. Они знают, что мы знаем. Вся эта суета на Юге, фураж, галеры — все выставлено напоказ. И пока мы пялимся на Юг, они могут нанести кинжальный удар в сердце. В Петербург, с помощью саксов, либо в Москву через поляков.