Он трясущейся рукой полез за пазуху. Игнат дернулся было перехватить, но я жестом остановил его.
Потапыч достал мятый, засаленный листок.
— На, читай, барин…
Я развернул бумагу. Кривые буквы, дешевые чернила.
«Ежели хочешь внучку живой видеть, да чтоб дочь по рукам не пошла в солдатских казармах, делай, что велено. Машины у Воронова ломай. Тихо ломай, чтоб на износ походило. А как случай будет — чертежи его новые выкради. Сделаешь — отпустим твоих баб. Не сделаешь — Дуняшу в бордель продадим, а Марью в шахте сгноим».
Я сжал бумагу в кулаке. Сволочи. Демидовские псы. Они знали, куда бить. Нашли самое слабое место. Не жадность, не страх за свою шкуру, а любовь.
— Я не хотел, Андрей Петрович… — старик плакал, слезы текли по морщинам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. — Мне тот песок, что в масленку сыпал, как ножом по сердцу был. Но Дуняша… Ей же двенадцать годков всего… Они же звери…
В кабинете повисла тишина. Игнат тяжело дышал, глядя в сторону. Он тоже знал Потапыча.
Я встал и подошел к окну. За стеклом была тьма.
Что мне делать?
По законам военного времени — а мы были на войне — диверсанта полагалось расстрелять. Или повесить на воротах в назидание другим. Если я прощу его — это слабость. Завтра каждый второй начнет ломать станки, оправдываясь шантажом. Дисциплина рухнет.
Но если я убью его… Я убью мастера. Я убью деда, которого сломали. Я стану таким же зверем, как Демидов.
И что это даст? Демидов найдет другого. У многих здесь семьи остались «за ленточкой». Всех не перевешаешь.
Анна была права. Мертвый враг бесполезен. Живой враг — это проблема. А вот сломленный враг, которому дали надежду… это оружие.
Я резко повернулся.
— Игнат, выйди.
— Андрей Петрович, опасно… — начал начальник охраны.
— Выйди! — повторил я. — Жди за дверью.
Игнат вышел, недовольно зыркнув на старика.
Я остался с Потапычем один на один.
— Слушай меня, Лука, — сказал я тихо. — Я могу тебя сейчас пристрелить. И буду прав. Ты предал артель. Ты предал меня. Ты предал свой труд.
Старик опустил голову еще ниже.
— Стреляй, барин. Все одно — жизни нет. Если узнают, что я попался — внучку убьют. А если не сделаю — тоже убьют. Тупик.
— Тупик — это когда крышка гроба заколочена, — жестко сказал я. — А пока мы дышим — выход есть.
Я взял со стола тубус с «чертежом».
— Ты должен был передать это?
— Да. Сказали — в дупло старого дуба положить, что у развилки на Чертовом логу. Завтра к ночи.
— Хорошо. Ты положишь.
Потапыч поднял голову, глядя на меня с недоумением.
— Барин?
— Ты продолжишь работать на них, Лука. Но делать будешь то, что скажу я. Мы будем кормить их дезой. Ложью. Они получат этот чертеж. Пусть ломают голову над этой галиматьей. Пусть тратят время и деньги, пытаясь отлить пушку, которая взорвется при первом выстреле.
Я наклонился к нему, глядя в глаза.
— А насчет твоих девочек… Я не Господь Бог, обещать чудо не могу. Но у меня есть люди. Такие люди, которые могут достать черта из преисподней. Пластуны. Казаки. Мы вытащим их, Лука. Слышишь? Я сделаю всё для этого.
В глазах старика затеплилась надежда. Робкая, дрожащая, как огонек свечи на ветру.
— Правда, Андрей Петрович? Неужто… можно?
— Можно. Но ты должен стать моим оружием. Ты будешь докладывать им о поломках, которых не было. О бунтах, которые мы придумаем. Ты станешь их глазами и ушами… слепыми и глухими.
— Я все сделаю, — зашептал он, хватая мою руку и пытаясь поцеловать. Я отдернул ладонь. — Я зубами землю грызть буду! Только спаси их!
— Вставай, — сказал я устало. — Иди умойся. И чтобы никто не знал. Для всех — мы спугнули вора и он сбежал. Понял?
— Понял, барин.
— Иди, Потапыч. Игнат проводит.
Когда старик, шатаясь, вышел, я рухнул в кресло. Сил не было. Было мерзкое, липкое чувство внутри. Игры шпионом, шантаж, двойные агенты…
Во что я превращаюсь?
Дверь приоткрылась. Вошла Анна. Она не спала, ждала развязки.
— Этот человек… я так понимаю, он был хорошим? — спросил она. Она видела, как Игнат выводил его.
— Да.
— Ты его отпустил?
— Я его завербовал, — поправил я. — Теперь он наш двойной агент. Он передаст «чертеж». Демидов успокоится на время, думая, что у него есть человек внутри. А мы получим время.
Анна подошла и положила руку мне на плечо.
— Это хитрый ход, Андрей. Но правильный.
— Правильный… — усмехнулся я горько. — Знаешь, Аня, я начинаю понимать Николая Павловича. Власть — это не только парады. Это умение копаться в грязи и не терять лица.
— Главное — потом отмыться, — тихо сказала она.
Глава 17
Игра началась с самого утра.
Я сидел за столом, растирая виски, а напротив, на краешке стула, ссутулившись, сидел Лука Потапыч. Руки его, черные от въевшейся металлической пыли, нервно теребили засаленную шапку. Он смотрел на меня как на икону, которая вдруг заговорила человеческим голосом и предложила сделку с дьяволом.
— Запоминай, Лука, — я говорил тихо, чеканя каждое слово. — Врать надо умело. Демидовские прихвостни не дураки, они в железе тоже смыслят. Если скажешь просто «сломалось», не поверят. Нужны детали.
— Какие детали, Андрей Петрович? — голос старика дрожал.
— Скажешь про футеровку. Что кирпич, тот самый, самодельный, начал крошиться в нижней части горна. Скажешь, что мы заметили трещину в кожухе, там, где лещадь. Что дутье уходит, давление падает. Понял?
Он закивал, шевеля губами, заучивая.
— Дальше. Руда. Скажи, что жила в «Волчьем» пошла пустая. Что мы гоним породу, выход металла упал на треть. Чугун идет серый, ломкий, с серой. Что я бегаю по цеху и ору, срывая голос, а Архип почернел от горя.
— Так ведь… — Потапыч поднял на меня влажные глаза. — Архип Игнатьич и так чернее тучи ходит из-за подшипника-то.
— Вот и отлично. Пусть его настроение работает на нашу легенду. И последнее, самое главное. Люди. Скажешь, что народ ропщет. Что пайки урезали. Что вчера в бараке подрались за лишнюю корку хлеба. Что шепчутся по углам: мол, барин проклят, и надо бежать, пока снегом не завалило.
Я подвинул к нему лист бумаги и огрызок карандаша.
— Напишешь это все. Своими словами, без заумностей. Как чувствуешь. Плачься им в письме. Пиши, что боишься бунта, что тебя самого тут пришибут. Чем больше страха, тем охотнее они поверят.
Потапыч взял карандаш. Рука его дрожала, но он вывел первую букву.
— А про чертеж тот… про пушку-то?
— Про чертеж напишешь, что видел, как его в сейф прячут, но добраться пока не можешь — охрана лютует. Скажи: «Жду момента, как караул ослабнет». Это даст нам время. Им нужна пушка, но еще больше им нужно знать, что я тону.
Когда дверь за стариком закрылась, я подошел к окну. Скоро эта весточка ляжет на стол кому-то из людей Демидова.
И Демидов должен улыбнуться. Люди всегда охотнее верят в то, чего страстно желают. Он хочет моей смерти, моего краха. Я подам ему этот крах на серебряном блюде. Пусть подавится.
* * *
Следующие пять дней тянулись очень медленно.
Мы играли спектакль для одного зрителя — незримого наблюдателя, который, я был уверен, все еще ошивался где-то поблизости, собирая крохи информации для хозяина.
Я приказал снизить темп работы домны. Мы стравливали пар в пустоту, создавая видимость аварийных остановок. Архип, посвященный в план, орал на рабочих так натурально, что даже лошади прижимали уши.
— Куда прешь, криворукий⁈ — разносилось над плацем. — Шлак идет! Опять летку забили!
На самом деле плавка шла штатно, но металл мы складировали внутри цехов, не вывозя на открытые площадки, чтобы не показывать реальные объемы.
Но самым трудным было изображать голод. Хотя изображать особо и не требовалось. Запасы таяли. Реально таяли. Я распорядился немного урезать норму выдачи мяса и масла, увеличив крупы и хлеб. В глазах людей появилось напряжение. Разговоры стали тише и злее.
