Я нахмурился, подходя ближе.
— Объясни.
Степан перевел дух, налил себе воды из графина, выпил залпом и затараторил, глотая окончания слов:
— Смотрите сами. Демидов ведь как действовал? Скупал всё подчистую. Овес, муку, крупы, солонину. Скупал по тройной, по четверной цене! Создавал дефицит. А куда он это всё девал?
— На склады, вестимо. Не жрал же он это в одно горло.
— Верно! — Степан ударил ладонью по столу. — На склады! Он забил амбары в Нижнем Тагиле, в Невьянске, даже в Ирбите арендовал лабазы. Думал, что мы продержимся до весны, что душить нас придется долго. А тут — бац! Потапыч доносит, что мы всё, «спеклись». Что завод стоит, печь треснула, а я, то есть вы, бегаете тут и волосы на себе рвете.
Я начал понимать, к чему он клонит.
— Демидов решил, что война окончена?
— Да! — глаза Степана горели. — Он решил, что мы — трупы. А зачем тратить деньги на войну с трупами? И главное — зачем платить за хранение огромных запасов зерна, которое гниет и которое ему самому не нужно? У него свои заводы снабжены, а этот излишек — мертвый груз.
Степан перевернул страницу.
— Сегодня утром мои люди вернулись с ярмарки в Верхотурье. Там паника, Андрей Петрович. Приказчики Демидова выбросили на рынок всё, что скупили за последний месяц. Всё сразу! Огромными партиями! Они хотят вернуть хоть часть денег, обналичить товар перед зимой, чтобы не тратиться на охрану и отопление складов.
Я усмехнулся. Экономика — жестокая дама. Если вывалить на рынок гору зерна, цена на него упадет ниже плинтуса.
— И почем нынче овес? — спросил я тихо.
— За бесценок, — прошептал Степан благоговейно. — Дешевле, чем до блокады было. Купцы в шоке, перекупщики воют, цены летят вниз каждый час. Мука — пятак за пуд, если оптом. Овес — вообще копейки. Демидовские торопятся, им велено сбросить балласт до Рождества.
Я сел в кресло, чувствуя, как внутри разгорается то самое чувство, которое было у меня, когда мы запускали первую паровую машину. Чувство правильности момента.
Враг хотел уморить нас голодом, скупив всю еду. Теперь он вышвырнул эту еду обратно, думая, что мы уже не можем её купить.
— Степан, — сказал я, глядя ему в глаза. — Сколько у нас золота в свободных средствах?
— В кассе? — он быстро прикинул в уме. — После продажи последней партии металла и того, что привезли с собой… Тысяч пятнадцать ассигнациями наберется. И векселя еще на пять. Серебром есть семь тысяч.
— Хватит, — кивнул я. — Слушай мою команду. Поднимай всех. Всех своих знакомых, кумовьев, стряпчих, мелких торгашей, которых ты прикормил в городе. Всех, кто может держать лицо и торговаться.
Я подался вперед.
— Мы скупаем это. Всё.
Степан побледнел.
— Андрей Петрович, там объемы… Нам столько не съесть даже за год!
— Съедим, — жестко сказал я. — Зима долгая. Людей у нас прибавляется. А что не съедим — весной продадим втридорога, когда распутица начнется. Но главное не в этом. Главное в том, чьё это зерно.
— Мы не можем покупать напрямую. Если демидовские приказчики узнают, что зерно идет к нам, они сожгут его прямо на торгах, но нам не отдадут. Нужна схема.
— Строй цепочку, — приказал я. — Пусть покупают староверы, пусть берут купчишки второй гильдии «для перепродажи в Сибирь», пусть берут якобы для казенных нужд или на винокурни. Дроби партии. Не бери всё одним куском. Сотня пудов там, две сотни здесь.
— Понял, — Степан уже строчил что-то в блокноте. — А везти как? Если пойдут обозы к нам — сразу вскроется.
— Везти кругами. Сначала на нейтральные склады. Арендуй сараи в глухих деревнях, на мельницах. Пусть полежит там неделю. А потом, ночами, малыми группами перетаскивать сюда.
— Это будет стоить денег, — предупредил управляющий. — Посредники свой процент возьмут.
— Плевать, — отмахнулся я. — Мы покупаем это зерно по бросовой цене. Даже с накруткой посредников это будет дешевле, чем мы могли мечтать. Действуй, Степан. Опустоши его склады. Пусть он финансирует наше выживание.
* * *
Следующая неделя превратилась в безумную карусель.
Степан исчез. Он мотался между Екатеринбургом, Ирбитом и Верхотурьем, меняя лошадей и внешность. Он плел паутину.
Я остался на хозяйстве, но мысли мои были там, на торгах. Мы ходили по лезвию ножа. Если бы хоть один болтливый перекупщик проговорился демидовскому приказчику, что «мука идет Воронову», вся схема рухнула бы. Мы бы потеряли деньги и, что хуже, потеряли бы шанс.
В лагере мы всё-таки, понемногу продолжали ломать комедию. Домны периодически дымили вполсилы. Рабочие, уже посвященные в курс дела бригадирами, ходили с унылыми лицами, но глаза их смеялись. Потапыч исправно строчил свои «донесения», расписывая ужасы голода и тоску, царящую в бараках.
— «…Нынче утром Архип подрался с интендантом из-за мешка пшена, — диктовал я старику очередной опус. — Кричал, что детей кормить нечем. Барин заперся в конторе и пьет горькую третий день, никого не пускает…»
Потапыч скрипел карандашом, старательно выводя каракули.
— Андрей Петрович, а про пьянку не перебор? — робко спросил он. — Вы ж в рот не берете.
— Пиши, — усмехнулся я. — Враг любит верить в пороки соперника. Пьющий Воронов им понятнее и приятнее, чем Воронов трезвый и злой.
А потом начали приходить обозы.
Первый появился в ночь на вторник. Не главный караван, а пробный шар. Пять саней, груженных мешками с овсом. Возница, кряжистый мужик-старообрядец, молча передал накладную Игнату.
Я вышел к саням. Вскрыл один мешок ножом. Золотистое, чистое зерно потекло на ладонь.
— Отборное, — оценил Игнат, пробуя зерно на зуб. — И сухое.
Я посмотрел на мешковину. Там стояло чернильное клеймо: «Н. Т. З.» — Нижне-Тагильские Заводы. И чуть ниже дата упаковки — месяц назад.
Я сжал зерно в кулаке. Это был овес, который Демидов купил, чтобы уморить моих лошадей. Теперь мои лошади будут жрать его и жиреть, готовясь таскать руду для моих печей.
— В амбар, — скомандовал я. — И клейма спороть. Нечего народ смущать.
* * *
Настоящий поток хлынул через три дня.
Степан вернулся, черный от бессонницы, но сияющий. За его спиной, растянувшись по зимнику на целую версту, ползла змея из подвод.
Это было величественное зрелище. Десятки, сотни саней. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская пар. Полозья скрипели на морозе, перемалывая снег.
Весь лагерь высыпал встречать этот караван. Люди стояли молча, не веря своим глазам.
Сани въезжали в ворота одни за другими. Мука. Крупа. Сахарные головы, завернутые в синюю бумагу. Бочки с солониной. Тюки с сукном (Степан и одежду прихватил, пользуясь случаем). Коробки с гвоздями, маслом, дегтем.
— Принимайте! — заорал Степан, спрыгивая с передних саней. — Принимайте гостинцы от Павла Николаевича!
Толпа взорвалась хохотом. Шутка дошла мгновенно.
Мы разгружали обоз до самого утра. Никто не ушел спать. Даже Анна, закутавшись в пуховый платок, стояла с учетной книгой, отмечая каждую позицию.
— Мука ржаная… Двести пудов… — бормотала она, и пар шел изо рта. — Пшеничная… Сто пятьдесят… Греча… Андрей, тут гречи на роту солдат на полгода!
— Бери выше, — я подтащил очередной мешок к весам. — На дивизию.
В разгар разгрузки одна бочка упала с телеги и раскололась. Архип тут же подскочил, спасая содержимое и, спустя мгновение, повернулся держа в руках огромный, окорок, извлеченный из треснувшей бочки с рассолом.
— Андрей Петрович, — прогудел он, и в его голосе слышалось благоговение. — Это ж мы его… того? Обмишурили?
— Мы его разорили, Архип, — поправил я, вытирая пот со лба. — Мы купили все это за треть цены. За те деньги, которые мы выручили, продав ему же наше первое золото. Круговорот капитала в природе.
Архип хмыкнул, взвешивая окорок на руке.
— Выходит, он сам нам зиму оплатил?
— Выходит так.
Я смотрел, как мои люди таскают мешки. Спины их распрямились. Исчез страх голода, который подтачивал дисциплину хуже любой диверсии. Амбары наполнялись под завязку. Мы забивали едой каждый свободный угол, каждый сухой подвал.
