— Почем отдашь, барин? — спросил бородач, прищуриваясь.
— Степан цену сказал.
Мужики переглянулись. Это было дешево. Неприлично дешево по нынешним временам.
— В чем подвох? — мрачно спросил кто-то из задних рядов. — Душу продать надо? Или в кабалу пойти?
— Подвох один, — я оперся на рукоять молота, глядя им в глаза. — Вы берете у меня. Постоянно. И никому другому этот металл не перепродаете, только изделия. Мне нужны сильные соседи. Мне нужно, чтобы в каждой кузнице от Соликамска до Тюмени знали: Воронов дает лучший металл и не дерет три шкуры.
— А ежели демидовские приказчики прижмут? — спросил бородач. — Они ж грозились: кто у Воронова купит — тому кислород перекроют. Угля не дадут, заказы казенные отберут.
— А вы им скажите, — я улыбнулся, хищно и зло, — что у Воронова не только цена добрая. У Воронова еще и память хорошая. И друзья есть… в Петербурге. И казаки есть.
Я подошел к бородачу вплотную.
— Слушай меня, Кузьма (я вспомнил, как называл его Степан). Вы всю жизнь на монополистов горбатились. Они цены взвинчивают — вы платите. Они качество роняют — вы молчите. Я вам даю волю. Экономическую волю. Вы на моем железе подниметесь. Косы, серпы, топоры, гвозди — все ваше будет дешевле и лучше. Люди к вам потянутся. Вы обрастете жирком.
Я обвел рукой горизонт.
— Я строю здесь не завод. Я строю крепость. Если вы со мной — вы под моей защитой. Если кто тронет вашу кузню за то, что вы мой металл берете — присылайте весточку. Мои люди приедут и очень вежливо объяснят обидчику, что он не прав.
Кузьма помолчал, теребя бороду. Потом полез за пазуху и достал потертый кошель.
— Взвешивай, барин. Тридцать пудов возьму. На пробу.
— Степан, отпускай! — скомандовал я.
Очередь зашевелилась. Кошели развязывались, монеты звонко сыпались на чашу весов.
Я отошел в сторону, наблюдая, как грузят железо. Это была не просто торговля. Я вязал узлы. Каждый этот мужик, вернувшись в свою деревню с моим дешевым железом, станет моим агитатором. Весь район поймет: Воронов — это выгодно. Когда (не если, а когда) Демидов попытается снова ударить, он увязнет в этой вязкой среде лояльности. Местные мужики вилами заколют любого чужака, который захочет спалить завод, дающий им хлеб.
Это был мой экономический пояс безопасности. Надежнее любого частокола.
* * *
— Андрей Петрович, — окликнул меня подошедший Игнат. — Там Елизар с Фомой вернулись с дальнего ручья. Зовут тепляки смотреть.
— Иду.
Мы вышли за территорию основного лагеря и углубились в лес. Снег здесь лежал по колено, но тропа была натоптана тысячами ног.
Зимняя добыча. «Безумие», как говорил Степан вначале. «Никто зимой золото не моет, вода стынет, грунт — камень».
Но я был из другого времени. Я знал, что простой — это смерть. А еще я знал термодинамику.
Мы вышли на поляну, и картина, открывшаяся мне, напоминала преисподнюю наизнанку. Среди белых сугробов стояли, прижавшись к склону оврага, низкие, приземистые строения из горбыля, засыпанные сверху землей и снегом. Из крыш торчали трубы, из которых валил густой дым.
Вокруг «тепляков» снег стаял, обнажив черную землю. Пар поднимался от грунта, создавая призрачную завесу.
Мы вошли в первый тепляк. Удар тепла в лицо был почти физическим. Внутри горели печи-буржуйки, сваренные Архипом из старых труб. Вдоль стен тянулись желоба.
— Работает? — спросил я Елизара.
Старовер огладил бороду, в которой запутались капли конденсата.
— Работает, Андрей Петрович. Огонь землю греет, она отходит. Мы шурфы бьем прямо изнутри. Грунт мягкий, как масло. Воду греем в котлах, подаем на промывку теплой.
Он подвел меня к колоде, где двое парней промывали песок в бутаре.
— Золотишко берем, — шепнул Елизар. — Жила здесь добрая. Летом до нее руки не дошли, вода стояла. А сейчас река встала, уровень упал, самое то выбирать со дна.
Я взял лоток. На дне, среди черного шлиха, тускло блеснули желтые искры.
— И много такого?
— На этой неделе два фунта взяли, — ответил Фома.
Два фунта зимой. Когда остальные прииски спят, а старатели пьют горькую, проедая летний заработок. Мы же снова превратили зиму в союзника.
— Людей меняйте чаще, — распорядился я. — Тут влажность высокая, потом на мороз выходят — так и до чахотки недалеко. Смены по четыре часа, не больше. И горячий сбитень всем на выходе, обязательно. Марфе скажу.
— Сделаем, — кивнул Елизар. — Мужики довольны. Сидеть в бараке тоскливо, а тут — и тепло, и копейка падает.
Я вышел наружу, вдыхая морозный воздух.
Где-то там, в конторе, лежали чертежи прокатного стана. Здесь, под землей, плавилась мерзлота, отдавая золото. На дороге скрипели сани, развозя мое железо по всему Уралу.
Я сжал кулак в перчатке.
Мы не просто выжили. Мы пустили корни. Железные, золотые, людские корни. И вырвать их теперь будет очень непросто.
Глава 18
Потапыч ушел в очередной раз, унося с собой груз ложной информации и моей надежды, а я остался сидеть в полутемной конторе, глядя на закрытую дверь. Тишина, повисшая в комнате, была обманчивой. Я слышал, как гудит в печи огонь, пожирая березовые поленья, и чувствовал, как внутри меня так же сгорают остатки мирного времени. Мы перешли черту. Шантаж, двойные агенты, заложники — это была уже не промышленная конкуренция, а партизанская война.
Я встал, подошел к двери и распахнул её.
— Игнат! — гаркнул я. — Есаула ко мне. Живо. И сам заходи.
Игнат, который топтался на крыльце, провожая взглядом сгорбленную фигуру слесаря, кивнул, не задавая вопросов.
Через пять минут Савельев уже стряхивал снег с папахи в моей прихожей. Есаул выглядел собранным, будто спал в амуниции. Казаки вообще народ такой — всегда готовы либо к свадьбе, либо к драке, и часто путают одно с другим.
Они сели к столу. Игнат занял свою привычную позицию у косяка, скрестив руки на груди, Савельев опустился на стул, положив тяжелые кисти рук на столешницу.
— Дело есть, — начал я без предисловий. — Грязное, но необходимое. Вы оба знаете Луку Потапыча.
— Мастер справный, — степенно отозвался Савельев. — Рукастый. Только смурной ходит в последние дни.
— Смурной… — я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Его за гланды взяли, Ефим Григорьевич. Крепко взяли. Демидовские псы — или кто там под них работает — похитили его дочь и внучку. Девчонке двенадцать лет. Держат где-то в деревне, шантажируют старика, заставляют гадить у нас.
Лицо Савельева закаменело. У казаков отношение к семье и детям святое. Тронуть бабу или дитя — это хуже, чем в спину ударить. Это «не по понятиям», как сказали бы в моем времени, и «бесчестье», как говорили здесь.
— Где держат? — коротко спросил есаул. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели.
— В том-то и беда, что не знаем. Старик сказал — «в деревне». Той самой, откуда он родом, верст пятнадцать отсюда. Но деревня большая. Их могут держать в подполе у старосты, в бане на отшибе, в сарае у местного кулака… Или в соседней деревне. Да где угодно. Я обещал Потапычу, что вытащу их. Это цена его лояльности. Если мы их не спасем — он сломается или сам в петлю полезет. А мне он нужен живой и работающий. И семья его нужна живая.
— Налетим сотней, — предложил Савельев, поглаживая рукоять кинжала. — Оцепим деревню, пройдем частым гребнем. Каждую избу перетряхнем. Найдем.
— И положим заложников, — возразил я. — Как только они увидят казаков, первым делом перережут глотку свидетелям. Девчонке и матери. Им терять нечего, это наемники, отребье. Мне нужен не штурм. Мне нужна хирургия.
Игнат, молчавший до этого, отлип от косяка.
— Разведка нужна, Андрей Петрович.
— Верно мыслишь.
— Нельзя туда соваться шумно, — продолжил Игнат, подходя к столу. — Золотые погоны или казачьи шашки тут не помогут. Тут нужны глаза и уши. Тихие. Чтобы просочились, вынюхали всё и ушли, даже травинку не примяв.
