Я пододвинул свой чертеж.
Идея была проста до безобразия. Вместо хаотичного навесного монтажа, который был реализован у нас с Раевским, я предложил прообраз печатной платы. Только вместо текстолита и травления меди — проваренная в парафине сухая доска и жесткие медные шины.
— Модульность, — я постучал пальцем по столу. — Мы разбиваем станцию на блоки. Когерер — отдельная маленькая дощечка. Катушка Румкорфа — отдельный кубик. Ключ — отдельный узел. Всё это крепится на одной «материнской» доске. Соединения — не пайка встык, а под винт.
— Под винт? — ужаснулся Раевский. — Окислится же!
— А мы залудим и воском зальем, — вставила Аня, не отрываясь от вычислений. — Я пересчитала витки для катушки передатчика. Если мотать строго по шаблону, погрешность будет меньше пяти процентов. Настройку можно будет делать одним конденсатором, а не крутить всё подряд.
— Шаблон! — я поднял палец вверх. — Вот ключевое слово. Мы не будем настраивать каждую станцию часами, как рояль. Мы сделаем так, чтобы они собирались уже настроенными.
Дни проходили в лихорадке. Мы создавали то, чего этот век еще не знал — стандарт.
Я заставил Архипа выковать шаблоны для намотки. Тупо деревянные болванки определенного диаметра. Больше никакой «намотки на глазок». Десять витков — значит, десять. Проволока определенной толщины, изоляция определенной толщины.
Раевский сначала ворчал, глядя, как я безжалостно упрощаю его изящные схемные решения.
— Зачем мы убираем этот конденсатор переменной емкости? Он же дает плавность настройки!
— Он дает геморрой, Саша. Его сложно сделать, он боится сырости, и любой солдат свернет ему шею в первый же день. Ставим постоянный. Частота будет одна. Фиксированная. «Волна Воронова». Кому надо — пусть под нас подстраиваются.
К вечеру на верстаке лежало «это».
Прототип «Серии Б» (Быстрая). Выглядело оно, честно говоря, как гроб для хомячка, к которому прикрутили медную сантехнику. Грубая сосновая доска-основание, пропитанная вонючим составом из воска и канифоли. На ней — крупные, надежные узлы. Провода толстые, проложенные строго под прямыми углами и прижатые скобами. Клеммы — медные винты, которые можно закручивать хоть монетой, хоть ножом.
— Уродство, — констатировал Раевский, но в его голосе уже не было прежнего отвращения. Скорее, удивление.
— Зато не сломаешь, — я взял ящик и демонстративно уронил его на пол с высоты пояса.
БАМ!
Аня вздрогнула, Раевский схватился за сердце.
— Вы с ума сошли! Там же стеклянная трубка!
— Трубка в демпфере, — спокойно сказал я, поднимая ящик. — Войлок и пружинные зажимы. Смотри.
Я подключил питание. Щелкнул тумблером (еще одно мое нововведение — простой рубильник вместо хлипких контактов). Нажал на ключ.
ТРРРРРЯСЬ!
Искра в разряднике проскочила жирная и сочная. Звук был сухой и резкий.
— Работает, — выдохнула Аня, глядя на контрольный приемник в углу, который тут же отозвался щелчком. — И даже частота не уплыла.
Раевский подошел к «уродцу». Он потрогал крепления, подергал провода, пытаясь найти слабое место.
— Вы разбили процесс на операции, — медленно проговорил он, и я видел, как в его голове крутятся те самые шестеренки, перемалывая дворянские предрассудки. — Один человек может мотать катушки. Другой — резать доски. Третий — лудить контакты. А собирать…
— А собирать может любой, у кого руки растут выше пояса, — закончил я. — Причем быстро. По схеме.
Я достал лист бумаги, на котором схематично, почти как в инструкции к IKEA (простите, потомки, я украл у вас идею), был нарисован процесс сборки.
— Берем деталь А. Ставим на место Б. Закручиваем два винта. Берем провод В…
Аня засмеялась.
— Это же как шитье по выкройке! Андрей, ты гений. Ты превратил высшую физику в… в вышивание крестиком!
Раевский посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
— Знаете, Андрей Петрович… — сказал он тихо. — Когда вы говорили про «индустрию», я думал о дымящих трубах и огромных молотах. А индустрия, оказывается, вот здесь. В простоте.
Он закрутил одну из клемм до упора, с силой.
— Значит, серия? — спросил он, и в его глазах загорелся новый огонь. Огонь конструктора, который почуял вкус массового производства.
— Серия, — кивнул я, обнимая Аню за талию. — Завтра сажаем учеников за верстаки. Разделение труда, конвейер. Мне нужно десять станций к концу недели. И чтобы каждая работала так же, как эта, даже если ее пнет лошадь.
— Будет, — твердо сказал Раевский. — Я сам напишу… как вы это назвали? Технологические карты? Да, я напишу карты.
Они с Аней склонились над «уродцем», обсуждая, как лучше закрепить батарею, чтобы она не болталась. Я отошел к окну.
За стеклом выла февральская вьюга, заметая наш лагерь. Но здесь, в тепле мастерской, рождалось будущее.
* * *
Кабинетная тишина была обманчивой. Она пахла не пылью и сургучом, как в канцеляриях Петербурга, а крепким табаком, остывшим чаем и тем особым, металлическим запахом успеха, который ни с чем не спутаешь.
Степан вошел не постучавшись. Впрочем, теперь, будучи моей правой рукой и, по сути, финансовым директором всей нашей растущей империи, он имел на это полное право.
Он с грохотом опустил на мой стол гроссбух — толстую, обтянутую кожей книгу.
— Ну, Андрей Петрович, — выдохнул он, утирая лоб платком, словно только что разгрузил вагон угля. — Гляньте. Только сядьте сперва, а то ноги подкосятся.
Я отложил перо, которым чертил новую схему усовершенствованного Ерофеича — Ерофеич 2.0.
— Что там, Степан? Опять дебет с кредитом подрались?
— Если бы! — он раскрыл книгу, и страницы зашуршали плотной бумагой. Его палец, с въевшимися чернильными пятнами, ткнул в итоговую строку за февраль. — Зимняя промывка. Те самые тепляки, над которыми половина артельщиков смеялась, а вторая крутила пальцем у виска.
Я посмотрел на цифру. Потом моргнул. Потом посмотрел ещё раз.
Цифра не исчезла. Она нагло, жирно чернела на бумаге, издеваясь над здравым смыслом девятнадцатого века.
— Это… точно? — спросил я, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты не ошибся нулем? Или запятой?
— Три раза пересчитывал! — оскорбился Степан. — С Ванькой и счетами. Грамм в грамм. Золото тяжелое, жирное. Песок такой чистоты, что хоть сразу в кольца плавь.
Зимняя промывка. Безумная идея греть воду и грунт, строить отапливаемые сараи над шурфами, жечь тонны угля. Все говорили — разоримся. Демидовские приказчики ржали в кабаках, что «Воронов решил тайгу отопить».
А мы не топили тайгу. Мы топили лед недоверия.
— Это чистая прибыль? — уточнил я.
— За вычетом угля, жира для машин, продовольствия и жалования, — кивнул Степан, сияя как начищенный самовар. — Андрей Петрович, да мы с таким выхлопом можем пол-Урала купить. Вместе с деревнями и особняками. И на сдачу еще и балл на эту тему устроить.
Я усмехнулся. Купить пол-Урала — идея заманчивая, но у меня были планы поинтереснее.
— Золото в хранилище?
— Под замком. Игнат лично караул выставил.
— Добро. Готовь ведомости на премии. Артельщикам — двойной оклад за месяц. Мастерам — тройной. Мужики в грязи и пару горбатились, пока другие на печи лежали. Они должны почувствовать этот вес в своих карманах.
Степан кивнул, быстро чиркая что-то в блокноте.
— И вот еще что, — добавил он, меняя тон на более будничный. — Обозы пришли.
— Откуда?
— Со всех сторон, Андрей Петрович. Блокада-то — всё. После вашего перемирия — как сто бабок отшептало. С утра зашли тридцать подвод с мукой и солониной из Екатеринбурга. Купцы сами везут, в очередь встают. Цены сбрасывают, лишь бы мы у них взяли. Гвозди, инструмент — всё есть. Склады на «Лисьем» трещат.
Я встал и подошел к окну. Сквозь мутноватое стекло был виден двор. Там кипела жизнь.
Раньше каждый приезд обоза был праздником. Теперь это была рутина. Логистика. Кровеносная система, которую мы разблокировали, вынув тромб в виде Демидова.
