— Распределяй, — скомандовал я, не оборачиваясь. — На «Лисьем» не солить. Грузите на «Ерофеича» и гоните на «Змеиный» и «Виширский». Там тоже жрать хотят. Инструмент — в первую очередь Архипу и на дальние участки. У нас не должно быть так, что в центре густо, а на периферии пусто. Единый организм, Степан. Понял?
— Так точно. Уже отправил на «Змеиный». К вечеру вернется.
— Ладно, Степан. Принимай командование канцелярией. А я завтра поеду. Хочу сам глазами увидеть, как наша империя дышит.
* * *
«Ерофеич» встретил меня сытым урчанием. Архип уже прогрел котел, и стрелка лениво подрагивала на рабочей отметке.
— Куда правим, Андрей Петрович? — спросил Фома, протирая ветошью рычаги.
— На объезд. Хочу все участки глянуть.
На площадку, кутаясь в соболью шубку (мой подарок, купленный всё-таки у заезжего купца за бешеные деньги), поднялась Анна.
— Не укачает, товарищ главный инженер? — подмигнул я ей, подавая руку.
— После того, как мы ехали под пулями, меня и на пушечном ядре не укачает, — фыркнула она, но в глазах плясали веселые бесенята. — Поехали, Воронов. Показывай свои владения.
Мы тронулись.
Это был не инспекционный рейд с целью найти косяки и раздать зуботычины. Это был круг почета.
«Ерофеич» шел мягко. Мы доработали подвеску — Анна настояла на кожано-войлочных подушках под осями катков, и теперь грохот стал тише, а ход — плавнее. Мы плыли над снегом.
Первым был «Змеиный».
Когда мы ввалились на территорию прииска, работа не остановилась. Люди привыкли к грохоту нашего монстра.
Я спрыгнул на снег и пошел вдоль промывочных желобов. Тепляки стояли ровными рядами, из труб валил дым.
Артельщики.
Я помнил их другими. Помнил ввалившиеся глаза, рваные армяки, запах немытого тела и страха. Помнил, как они смотрели на меня — как на барина, который может дать хлеба, а может и кнута.
Сейчас передо мной были другие люди.
Сбитенькие, крепкие мужики в добротных, одинаковых овчинных тулупах. На ногах — не лапти и не дырявые опорки, а крепкие валенки или смазные сапоги. Лица красные с мороза, но сытые. Спокойные.
— Здравия желаем, Андрей Петрович! — гаркнул бригадир Семён, подходя ко мне.
Он вытер руку о фартук и протянул её для рукопожатия. Раньше он бы шапку ломал и кланялся. Сейчас он жал мне руку.
— Как помпа, Семён? — спросил я, кивая на здание насосной.
Там, внутри, ритмично ухала паровая машина.
— Как часы, — расплылся в улыбке бригадир. — Воду достает — только успевай желоба подставлять. Раньше полсотни человек ведрами таскали, спины рвали. А теперь эта железяка пашет, а мужики на породу переключились. Выработка вдвое выросла, Андрей Петрович! Вдвое!
Я заглянул в насосную. Кочегар, молодой парень, сидел на чурбаке и читал книгу. Увидев меня, вскочил.
— Сиди, сиди, — махнул я рукой. — Что читаешь?
— Азбуку, — смутился он. — Анна Сергеевна велела. Говорит, неграмотный к механизмам не допускается.
Я посмотрел на Аню. Она стояла в дверях, довольная, как кошка, объевшаяся сметаны.
— Правильно говорит. Учись. Ученье свет!
Мы шли дальше. Мимо столовой, откуда пахло наваристыми щами и свежим хлебом. Мимо бараков, где на веревках сушилось чистое белье.
Не было нищих. Не было попрошаек. Не было того липкого ужаса перед завтрашним днем, который пропитывает воздух на обычных уральских приисках.
Эти люди знали: они получат свою долю. Честную. Без обмана. Они знали, что если заболеют — их вылечит Арсеньев, а не знахарка с сушеными жабами. Они знали, что их дети учатся в школе, а не гнут спину в забое.
— Смотри, — тихо сказала Анна, когда мы шли к вездеходу.
Она кивнула в сторону группы рабочих, которые перекуривали чуть в стороне от поленницы. Они смеялись. Громко, открыто. Один что-то рассказывал, размахивая руками, остальные хохотали.
— Они не боятся, Андрей.
— Да, — кивнул я. — Им больше незачем бояться.
Мы объехали все участки. Везде была одна и та же картина. Работа кипела. Не из-под палки, а с азартом людей, которые работают на себя.
На «Виширском» я увидел обоз. Десять тяжелогруженых саней, крытых рогожей.
— Куда путь держим? — спросил я возницу.
— На «Каменный лог», барин! — весело отозвался мужик. — Туда муку везем, обратно руду повезем! Дорога пробита, катись — не хочу!
Потоки. Товары, ресурсы. Всё это циркулировало по венам моей маленькой империи, питая её и делая сильнее.
Когда мы возвращались в Лисий, солнце уже садилось. Я стоял на площадке «Ерофеича» и смотрел на проплывающие мимо ели.
В кармане лежал отчет Степана. Цифры, от которых любой купец сошел бы с ума от жадности.
Но я вдруг понял одну странную вещь.
Мне было плевать на золото.
Для меня этот желтый металл перестал быть фетишем. Он перестал быть целью.
Теперь золото было просто топливом. Как уголь для «Ерофеича». Необходимая субстанция, чтобы крутились колеса прогресса.
Оно превращалось в медь для проводов. В кирпичи для новых цехов. В зарплаты учителям, врачам, артельщикам и охране.
Я вспомнил тот день, когда очнулся здесь, в тайге, голый и беспомощный. Тогда цивилизация казалась мне далеким, утраченным сном. Хаос был везде. В природе, в самих людях, в окружении.
Я посмотрел на Анну, которая что-то помечала в своем блокноте. Посмотрел на дымящие трубы приисков на горизонте.
Хаос отступил. Мы загнали его в трубы, сковали металлом, подчинили расписанию и уставу.
Мы построили машину. Не только паровой вездеход, но огромную, социальную и экономическую машину, которая работала. И я был её главным механиком.
— О чем думаешь? — спросила Аня, заметив мой взгляд. Она убрала блокнот и сделала шаг ко мне, положив голову на плечо.
— О том, что алхимия существует, — улыбнулся я, обнимая её. — Мы превратили грязь, холод и человеческое отчаяние в порядок. И это, знаешь ли, подороже любого золота будет.
— Философ, — улыбнулась она, но прижалась крепче. — У философа, кстати, вагранка требует ремонта футеровки. Архип жаловался.
— Значит, завтра займемся вагранкой, — легко согласился я. — А золото… пусть Степан считает. У нас с тобой дела поважнее. Нам еще будущее строить.
«Ерофеич» дал гудок, въезжая в ворота базы, и эхо разнеслось над тайгой, возвещая всем: здесь живут люди. И они пришли сюда навсегда.
* * *
Пахло весной.
Нет, не той романтичной чепухой, про которую пишут в дамских романах: подснежники, капель и щебетание птичек.
Это был запах победы.
Я стоял посреди нашего сборочного цеха (громкое название для расширенной избы, но черт возьми, мы заслужили право на пафос) и смотрел на ряды ящиков.
Десять штук.
Десять одинаковых, выкрашенных в казенный темно-зеленый цвет деревянных ящиков. С латунными уголками, крепкими кожаными ручками и замками, которые щелкали с приятным, надежным звуком, как затвор винтовки.
Это были не те первые уродцы, похожие на гробы для хомяков-переростков, с которыми мы экспериментировали месяц назад. Нет. Это была Серия.
— Ну, Андрей Петрович? — голос Раевского вывел меня из транса.
Поручик стоял рядом, вытирая руки тряпкой. На его щеке красовался мазок дегтя, мундир висел на гвозде у входа, а сам он щеголял в простой рубахе с закатанными рукавами. За эти полгода Александр сильно изменился. Из рафинированного столичного инженера-теоретика он превратился в настоящего производственника. У него даже взгляд стал другим — цепким, оценивающим. Он теперь смотрел на мир не через призму формул, а через призму допусков и посадок.
— Выглядят скучно, — констатировал я, проводя ладонью по крышке крайнего ящика. — Никаких завитушек, никакой резьбы. Прямые углы и функциональность.
— Как кирпич, — подхватил Раевский, и мы оба рассмеялись.
Это была наша внутренняя шутка. «Надежность кирпича» стала девизом последних месяцев. Мы выкинули всё лишнее. Всё, что могло отвалиться, заржаветь или запутать солдата.
