Совок 16 (СИ) - Агарев Вадим

Стас кивнул.

— И четвёртое, — Тютюнник перевёл взгляд на меня. — Таксисты. Их вы уже пошевелили, и, как ни странно, не без пользы. Значит, продолжать вы и будете. Но теперь уже без скандала и аккуратно. Без ваших вчерашних фокусов. Мне потом ещё не хватало, чтобы весь таксомоторный парк коллективную жалобу накатал, что вы у них трудовые показатели и социалистическое соревнование сорвали.

— Так они бы и без жалобы сорвали, — не удержался я. — Они вчера от организованной поездки на Тухачевского едва хором не поседели…

— Я наслышан уже, — сухо отозвался Тютюнник. — И действиями вашими не восторгаюсь. С таксистами работать надо тоньше. Однако, не они у нас главный приз. Нам автобусник нужен. А потому всё, что может дать наводку на автобус и на его водилу, всё мне сюда на стол! — прихлопнул майор ладонью мою бумажку, — Да, и вот тут еще, — он снова посмотрел в мой лист, — У тебя Наталья какая-то фигурирует. Торговкой записана. Это ещё кто?

— Торговка и есть, — ответил я. — Семечками на автовокзале торгует. К таксистскому миру близка, языком работает охотно, а головой ещё охотнее. Через неё можно аккуратно послушать, кто из водил что видел и кто с автобусниками в приятельстве. И вообще кто из междугородников имеет странные наклонности или непонятные привычки.

— То есть, баба, — с бесконечным начальственным скепсисом уточнил Тютюнник.

— Женщина, — поправил я. — Женщины, они практически тоже люди, товарищ майор! А на мой субъективный взгляд, даже лучше мужиков! Фигура у них красивее и ноги не такие волосатые! — решился я высказать своё суждение.

— Ну-ну… Ты пошути мне еще, Корнеев! — отмахнулся он от моих главных жизненных принципов. — Ладно. Работай и через свою женщину тоже. Только смотри мне, чтобы эта твоя агентурная романтика по всему городу не раззвонила, что милиция какого-то автобусника ищет. Утечёт — я тебя сам, как котёнка придушу и спишу как небоевую потерю личного состава.

— Понял, товарищ майор! — смирился я с полученной угрозой.

— Надеюсь, — буркнул он и снова взглянул на лист. — Машина твоя пойдёт в дело. Не зря ты мне в первый же день про бензин и амортизацию пел. Считай, что по бензину вопрос решён. Талоны я тебе завтра дам. Литров на двадцать пока… Но амортизацию, Корнеев, ты можешь себе отдельно в тетрадку записать, а потом детям своим рассказывать. И не криви рожу! Государство у нас, старлей, доброе и порой даже чрезмерно, но не до такой степени.

В кабинете наконец-то послышались первые смешки. Я тоже усмехнулся, давая понять районному королю сыскарского юмора, что оценил его остроумие.

— Спасибо и на этом, товарищ майор. Век помнить буду! И детям своим закажу!

— Не благодари, — не поняв моей саркастичной весёлости, сурово ответил Тютюнник. — Это не премия, а производственная необходимость. И вообще, ты сильно не обольщайся! То, что ты вчера не совсем обосрался, это не означает, что ты у меня теперь в любимчиках ходить будешь! Просто у тебя всё случайно получилось полезное. Я так полагаю! — тяжелым взглядом медленно оглядел он оперов, — Случайно, — это здесь ключевое слово, если ты не понял. Усвоил?

— Так точно, усвоил! — расслабившись, переступил я с ноги на ногу.

— Вот и хорошо. А теперь слушайте все. С этого момента Корнеев и Игумнов работают по убийству мальчика и по автобусному направлению! На прокурорского Колычева. Но работают от нашего отделения, а не сами по себе. Это значит, что вся полученная информация и все бумажки только через меня. Все выезды за пределы города, если это не горит синим пламенем, только по согласованию со мной! Все сколь-нибудь ощутимые результаты сразу мне на стол и немедленно! Не к концу дня, не завтра и не когда настроение придёт, а сразу. Если ещё раз узнаю о каких-то успехах своих подчинённых от прокурорских или от вышестоящих коллег, то сразу же выгоню к чёртовой матери обоих! Одного назад в следствие, а второго вообще не знаю куда. Да, хоть в ЖЭК лектором-общественником. Мне такие самостоятельные самородки в отделении не нужны! Всем всё понятно?

— Понятно, товарищ майор! — впервые за всё совещание вдруг подал голос Игумнов.

Тютюнник посмотрел на него чуть мягче, чем секунду назад смотрел на меня.

— Во-во! Ты-то, Антон, хотя бы внешне на нормального человека похож, — произнёс он. — Поэтому особенно не позорься. И держись от этого, — он неодобрительно кивнул в мою сторону, — на разумной дистанции. А то он тебя очень быстро плохому научит!

— Уже учит, — честно признался Игумнов, легко слив меня и даже не посмотрев в мою сторону.

В кабинете не стесняясь хохотнули. Даже Тютюнник криво осклабился.

После этой безобразной выходки моего напарника стал обстановка разрядилась окончательно. Дальше пошла рабочая рутина. Уточняли детали. Кто именно и в каком АТП будет проявлять чудеса сыска. Через кого получится быстрее пробить междугородние маршруты. Надо ли сразу подключать городскую уголовку или пока обойтись своими силами. Дабы раньше времени не вспугнуть злодея. И стоит ли поднимать на ноги диспетчеров автовокзала или сначала аккуратно поработать с их рабочими бумагами. Я настаивал, что сначала тихо собрать документацию, а уже потом выходить на людей. Тютюнник с этим согласился. Потом заговорили о старых делах. Борис вспомнил какой-то давний эпизод с подростком в пригороде, который тогда списали на бродягу и пьяный несчастный случай. Стас заметил, что надо бы ещё поднять все жалобы по приставаниям в районе автовокзала. Особенно к несовершеннолетним. которые в своё время не доросли до уголовных дел и остались в отказных. Эта мысль мне понравилась. Такие материалы, действительно, порой лежат мёртвым грузом.До тех пор, пока не случится настоящий и не выяснится, что в отказных давно уже лежали первые звонки будущего серийника.

В какой-то момент Тютюнник неожиданно спросил:

— А потерпевшая эта, Пшалговская, её хорошо отработали?

— Качественно отработали, не видела она нашего мокрушника! — ответил я. — Я её вчера весь день по этому поводу тиранил!

— Очень плохо! — неодобрительно посмотрел на меня майор, словно это я виноват, что Ирина Михайловна не увидела второго упыря. — Нам портрет злодея нужен. Пусть даже очень примерный. Плохой портрет лучше, чем совсем никакого. И ещё… — он посмотрел на меня поверх очков. — Корнеев, если уж тебе так везёт на баб, то смотри, не только трепись с ними, а толк добывай. Чтобы от всей этой твоей лирики хоть какая-то польза была. А то про тебя уже не только по нашему райотделу сплетни ходят!

— Стараюсь соответствовать высокому званию советского милиционера, товарищ майор, — с максимально серьёзным видом заверил я.

— Вижу я, как ты стараешься, — проворчал он, но, как мне показалось, без прежней злобы.

Совещание протянулось ещё минут двадцать. По сути, оно уже превратилось в нормальную рабочую тягомотину. Только с опозданием на сутки и после положенной в таких случаях начальственной грозы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что майор Тютюнник, при всей его неприязни ко мне, всё-таки неплохой оперский начальник. Не пустая бюрократическая кукла. Обижается, злится, хамит, но суть понимает. И, что самое главное, личную обиду от дела отделять умеет. А в нашем ремесле это уже немало. И даже больше скажу — это редкость. Ибо начальников, способных ради результата временно забыть, что ты испортил им служебное самочувствие, всегда было гораздо меньше. Чем начальников, готовых утопить полезного для дела сотрудника только за то, что тот невольно напомнил им о их ущемлённом самомнении.

Когда всё главное проговорили, Тютюнник собрал бумажки в стопку, постучал ими о стол, выравнивая, и подвёл итог:

— Всё. Разбежались работать. Веселов — запросы. Гусаров — старые материалы. Стас — лес и повторная местность. Эти двое, — он снова глянул на нас с Игумновым, — ко мне вечером ещё раз зайдут и доложат, что успели по АТП и по таксистам. И имейте в виду оба, если к вечеру у вас по-прежнему будет только список красивых мыслей и никакого движения, я вас сам к Колычеву отвезу. И подарю вас ему, но уже насовсем. Пусть он вас у себя на шкаф посадит и любуется.