Совок 16 (СИ) - Агарев Вадим

— Это не сон, дружище, это предвидение грядущего! Орального и неизбежного… — утешил я его, стараясь не думать о двусмысленности фразы. — Милость божья. Ты ей отмечен и ровно потому мы с тобой живы, и пока еще на свободе. Иначе бы совсем беда была бы…

Игумнов не улыбнулся. Только снял свой модный болоньевый плащ, примостил его на вешалку и сел рядом.

— Гриненко сейчас внизу встретил, он там с мужиками курит, — сосредоточенно глядя перед собой в одну точку, сообщил он. — В общем, Стас просил передать, если ты уже здесь, то сидеть нам на месте смирно и готовиться к сеансу однополой любви. Он, правда, это по-другому назвал, но смысл тот же. Сказал, что Тютюнник со вчерашнего вечера на нас сильно злой. Ему, как мне дали знать, после нашего отъезда из прокуратуры Колычев вчера звонил. Потом ещё из городской уголовки кто-то. А уже после всего этого и Стас тоже имел с ним тяжёлый разговор.

— Не бери в голову, Стас имеет тяжёлые разговоры с ним уже не первый год! — философски заметил я. — Неприятно, конечно, но ничего, он привычный.

— Он так не считает, — неодобрительно глянув на меня, сухо возразил Антон на мою черствость.

— Потому и живёт слишком нервно, — пожал я плечами. — Но зато в хорошей квартире…

Мы помолчали. Я тем временем дописал ещё несколько строк. Потом перечитал написанное и вдруг почувствовал, что тревога, с которой я сюда ехал, уже не давит. А только неприятно поскрипывает своими старческими суставами где-то на заднем плане. Это был хороший признак. Значит, голова моя включилась и сработал старый служебный инстинкт. Если тебя тебя сейчас будут бить, то в этом случае лучше заранее предусмотреть все болевые точки и эрогенные зоны на своём теле. И разложить понимание данного процесса в своей голове системно. В первую очередь те причины и поводы, по которым тебя будут тиранить. А так же, что и чем ты сможешь на это паскудство ответить.

Долго сидеть в неизвестности нам, разумеется, не дали. Минут через десять в кабинет зашел мой друган Гриненко. Вид у Стаса был тот самый, который бывает у хорошего, а потому перед всеми виноватого опера. Который снова оказался между двумя и более, огнями. Потому как и нелюбимому начальнику непосредственно подчинён, и своего лепшего друга от того гниды уберечь пытается. А стало быть, вынужден изощрённо изворачиваться. Как нерестящаяся щука в браконьерских сетях.

— На выход, братья-герои! — буркнул он. — К отцу родному пойдём. Ждёт сука… И да, Серёга, ты уж соберись, и сосредоточься! Эта падла мне и так с утра уже объяснил, кто я есть такой. В МВД и в этой жизни. Но ты учти, злой он именно на тебя!

— Это он зря, — искренне посочувствовал я руководству. — Со мной всё понятно, тут спорить трудно, но ты-то у нас самый лучший из образцовых милиционеров!

— Да иди ты к чёрту! Я же, правда, не шучу, он кипятком вчера ссал! И сейчас всё еще им писается… — без оголтелой злобы ответил Стас. — Ладно, пошли.

В кабинете Тютюнника уже собрались почти все. Сам майор сидел за столом с таким лицом, будто бы этой ночью его лично вызвали в областное УВД. Где ртом генерала Данкова повторно и бессовестно обманули с обкомовской квартирой на Садовой. И с дополнительным отпуском в Крыму. А еще ко всему прочему, вместо сна заставили читать вслух приказы министра по нормам выдачи вещевого довольствия.

Справа от Тютюнника восседал его заместитель Веселов. Молчаливый и, как всегда, основательный. С тем выражением лица, с которым люди обычно присутствуют при чужих семейных скандалах. Вроде бы и не их это дело, но и отойти нельзя. Поскольку им, как людям интеллигентным, всегда и до всего есть дело.

Мы прошли в кабинет. Ближе всех к нам сидел Боря Гусаров. Делавший вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее. Ещё двое знакомых мне оперов отделения УР так же расположились вдоль правой стены. Остальных я знал шапочно. Общая атмосфера в кабинете была гнетущей.

Когда мы с Игумновым вошли вслед за Стасом, Тютюнник медленно поднял на нас глаза. Именно поднял, а не посмотрел ими. Как Вий из гоголевского ужастика про нечистую силу из сельской местности. И в этом движении его век было столько нехорошего начальственного смысла, что даже мне в эту секунду захотелось встать смирно. И честно признаться в том, чего я пока ещё не успел натворить.

— Вот они, безнадёжно пропащие! Полюбуйтесь на них! Явились, орлы, — негромко произнёс он. — Ну что ж, это уже хорошо. А то я грешным делом подумал, что вас после вчерашних подвигов теперь только в областной прокуратуре застать можно. Или в областной управе.

Никто из присутствующих так и не засмеялся. Даже Веселов. Который юмор начальника всегда умел оценить достойно. Не скрывая своего им восхищения.

— Присаживайтесь, чего застыли⁈ — продолжил майор, указав нам два свободных стула напротив себя. — Только не расслабляйтесь…

Мы с Антоном сели у приставного стола. Я положил перед собой папку, но доставать из неё свою писанину пока не стал. Не тот был момент, чтобы махать перед демонстративно недобрым начальством своими презренными бумажками. И изображать из себя перспективный кадровый резерв тоже пока не следовало.

Тютюнник, сцепив пальцы на столе, некоторое время молча нас разглядывал. Потом повернулся к Гриненко.

— Ты мне скажи как их старший, как наставник этих ухарей, — начал он ровным голосом, и это было хуже крика, — Ты у нас с какого хера вообще в отделении старшим опером числишься? Для форсу бандитского или в качестве мебели? Или у тебя в должностных обязанностях теперь записано: «добросовестно обеспечивать бывшему следаку Корнееву и бывшему историку Игумнову условия для махновщины»? Скажи мне, Гриненко, они твои стажеры или мои⁈

Наставник Станислав окаменел лицом, но ответил нашему руководителю подчеркнуто спокойно:

— Товарищ майор, у них ситуация развивалась слишком быстро. Они же позавчера в том лесу вещдоки нашли! А потом еще и потерпевшую по износу установили! На ровном месте, можно сказать, палку по износу подняли и нераскрытые по тяжким тем самым нам разбавили.

— Я не спрашиваю, что они установили и подняли! — резко оборвал его Тютюнник. — Я тебя спрашиваю, кто здесь для вас начальник? Я или товарищ Колычев из прокуратуры? Или, может, вот этот? — он ткнул желтым от никотина пальцем в меня, — С его особенным, бл#ядь, умищем, с личными «Жигулями» и повышенной, но неуправляемой инициативностью?

Стас безмолвствовал. Я тоже счел себя не глупее его и потому так же благоразумно молчал.

— Значит так! — майор перевёл глаза уже непосредственно на нас с Игумновым. — Теперь слушайте сюда вы! Оба. То, что вчера устроили вы, называется не работа, а самовольство! Ненадлежащее исполнение служебных обязанностей с элементами неуправляемого идиотизма. Это же не случайность, что вы в первый же день службы умудрились найти на свою жопу такое тухлое резонансное дело! Затем уехать за пределы города и притащить оттуда какую-то непонятную потерпевшую! Заявления от которой у вас до последнего не было! Вот ты поясни мне, Корнеев, почему расколов таксиста, вы отвезли его не сюда в РОВД, а в эту, бл#ядь, долбанную прокуратуру? И только уже после всего этого меня поставили перед фактом⁈ Вы же мне ничего не докладывали! Ни по ходу своих действий, ни по результату.

И почему о половине ваших вчерашних подвигов узнал не от вас, а от какого-то Колычева? От старшего следователя из городской прокуратуры? Который, между прочим, имеет наглость уже распоряжаться моими людьми и указывать мне, кого и за кем закреплять! У меня, может, тоже есть своё понимание! Или вы думаете, что в уголовном розыске оно по штату не положено?

— Положено, товарищ майор, — сказал я, понимая, что дальше молчать уже будет выглядеть не как благоразумие, а как издевательство.

— Не перебивай! — мгновенно взвившись, рявкнул Тютюнник. — Когда мне понадобится твоя сраная аналитика, Корнеев, я тебе отдельно сообщу! С письменным уведомлением!

Я покорно замолк. Письменно, так письменно. А в карточку для Информцентра и учетной группы, в нужной её строке старший следователь Колычев вчера пометку всё же сделал. По моей настоятельной просьбе. Небольшую, но для Антона важную. Указав, что преступление против гражданки Пшалговской было раскрыто личным сыском. И в сводку ушли только наши фамилии. Без упоминания столпов уголовного розыска, носящих фамилии Тютюнник и Косинский.