Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Зимнее солнце медленно переползало по потертому паркету ординаторской, окрашивая морозные узоры на стеклах в нежные персиковые тона. За двойными рамами тихо завывала метель, а внутри, под мерное тиканье старых настенных часов, царил абсолютный покой.

Лера сидела почти неподвижно, боясь даже глубоким вздохом потревожить сон своего мужчины. Ал спал, крепко прижимая ее к себе, словно величайшую драгоценность. Во сне его лицо удивительным образом преобразилось. Исчезла та самая фирменная, чуть насмешливая складка у губ, разгладились морщинки на лбу. Сейчас перед ней был не гроза местной профессуры, а просто невероятно уставший, родной человек, который наконец-то позволил себе опустить щиты.

Девушка невесомо, кончиками пальцев перебирала его светлые волосы. От него едва уловимо пахло хирургическим мылом, крепким кубинским табаком и той особенной, чисто мужской надежностью, рядом с которой все тревоги огромного заснеженного мегаполиса казались неважными.

В коридоре послышались приглушенные шаги и тихий звон стеклянных ампул на металлическом подносе — третья городская больница продолжала жить своей суетливой жизнью. Но эта старая дверь с облупившейся краской надежно охраняла их личную крепость.

Спустя сорок минут Ал глубоко, прерывисто вздохнул. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Фиалковый взгляд, поначалу слегка затуманенный тяжелым сном, сфокусировался на лице Леры и мгновенно наполнился теплым, тягучим светом.

— Скажи мне, что это не сон, и ты не растворишься, если я моргну, — его баритон после сна звучал еще ниже, с восхитительной, бархатной хрипотцой. Он не спешил разжимать объятий, наоборот — сильные руки лишь крепче прижали хрупкую балерину к груди.

— Я настоящая. И никуда не собираюсь исчезать, — Лера счастливо улыбнулась, наклоняясь и оставляя легкий поцелуй на его теплой, чуть колючей щеке. — Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, который только что заново родился, — хирург потянулся, не выпуская ее из рук, и с наслаждением зарылся лицом в мягкую шерсть ее кардигана. — Эти сорок минут стоили целой недели отпуска в Гаване. У тебя совершенно целебная энергетика, красавица. Мне кажется, министерству здравоохранения стоит официально выписывать тебя мне по рецепту.

Лера тихо, переливчато рассмеялась.

— Боюсь, главный балетмейстер не одобрит такой рецепт. Мне пора возвращаться к станку, Ал. Вечерний прогон никто не отменял, а если прима опоздает, начнется настоящий скандал.

— Пусть только попробуют сказать тебе хоть слово, — Змий усмехнулся, плавно усаживая ее рядом с собой на старый диван и беря ее ладони в свои. В его глазах снова заиграли те самые уверенные, обаятельные бесенята. — Я лично приеду в Большой театр и вырежу им всем аппендицит. Без наркоза.

Он поднес ее тонкие запястья к губам, медленно и нежно целуя бьющуюся жилку. Каждое его движение было пропитано такой обволакивающей заботой, что уходить в морозную московскую суету не хотелось совершенно.

— Вечером я заберу тебя после репетиции, — безапелляционно, но очень мягко заявил мужчина, глядя прямо ей в глаза. — Заведем машину, поедем к нам, я открою бутылку того самого грузинского вина, и мы продолжим этот день так, как он того заслуживает. Договорились?

— Договорились, — с готовностью выдохнула Лера, окончательно растворяясь в его спокойной уверенности.

Ал бережно помог Лере накинуть тяжелое зимнее пальто, привычным, по-мужски заботливым жестом поправил вязаный шарф на ее тонкой шее. В тусклом свете больничного коридора их прощальный поцелуй вышел долгим, тягучим и обещающим. Балерина выскользнула за дверь, оставив после себя лишь легкий шлейф ванильных духов, а хирург, глубоко вздохнув, шагнул обратно в суровую советскую реальность.

Отдых подействовал на него как инъекция чистого адреналина. Доктор Змиенко вернулся в отделение не уставшим после перелета врачом, а настоящим ураганом.

— Петр Сергеевич! — его бархатный, но звенящий металлом баритон разнесся по коридору, заставив вздрогнуть стайку практикантов. — Если я еще раз увижу, что баллоны с кислородом стоят у батареи, вы будете дышать им лично до конца смены. Катенька, подготовьте мне карты тяжелых больных, жду вас на посту через три минуты.

Персонал третьей городской выдохнул с облегчением и легким ужасом: столичный пижон и гений скальпеля окончательно вернулся в строй, а значит, смертность в отделении снова упадет до нулевой отметки, зато дисциплина взлетит до армейских высот.

Густые зимние сумерки рано опустились на заснеженную Москву. Метель, бушевавшая весь день, наконец-то сменилась крупным, пушистым снегопадом, который в свете желтых уличных фонарей казался настоящим сказочным конфетти.

У служебного входа Большого театра тихо урчала прогретым мотором черная «Волга».

Ал сидел за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. В салоне было тепло, из радиоприемника негромко лилась плавная эстрадная мелодия, а в приоткрытое окно тянуло приятным морозным воздухом. Хирург неторопливо курил контрабандный «Винстон», стряхивая пепел в приоткрытую форточку, и внимательно смотрел на тяжелые дубовые двери театра.

Наконец они распахнулись. Лера вышла на крыльцо, кутаясь в свое светлое пальто. Даже сейчас, после изнурительного многочасового прогона у станка, в каждом ее движении сквозила та самая неповторимая, королевская грация примы. Но ее плечи были слегка опущены от усталости, а взгляд рассеянно скользил по заснеженной улице в поисках такси.

Ал мгновенно затушил сигарету и вышел из машины. Морозный воздух бодряще ударил в лицо.

— Девушка, до улицы Горького не подбросите? А то я совершенно замерз в ожидании самой прекрасной балерины Советского Союза, — его низкий голос с легкой, обаятельной хрипотцой заставил Леру вздрогнуть и резко обернуться.

На ее уставшем лице мгновенно расцвела такая искренняя, светлая улыбка, что случайные прохожие невольно заглядывались на эту хрупкую фигурку под падающим снегом. Она почти бегом спустилась по обледенелым ступенькам.

Ал уверенно шагнул навстречу, распахивая перед ней тяжелую дверцу «Волги». Но прежде чем Лера успела сесть в теплое нутро салона, он властно привлек ее к себе. Его большие, горячие ладони легли на ее замерзшие щеки.

— Ты сегодня превзошла саму себя, — прошептала она, утыкаясь холодным носом в теплый воротник его кашемирового пальто. — Вся Москва гудит о том, как доктор Змиенко спас безнадежного пациента.

— Вся Москва слишком много болтает, — усмехнулся хирург, оставляя долгий, согревающий поцелуй на ее прохладных губах. — А я просто хотел поскорее закончить смену, чтобы забрать тебя отсюда. Садись, красавица. Там, дома, нас уже ждет та самая бутылка грузинского, и я намерен лично снять с тебя эту усталость.

Он бережно усадил девушку на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и обошел машину. Снег мягко хрустел под его уверенными шагами. Когда Ал сел за руль, Лера уже уютно свернулась на сиденье, глядя на него тем самым взглядом, ради которого стоило возвращаться из любых Гаван. Машина плавно тронулась с места, увозя их в уютную глубину заснеженных московских проспектов, подальше от чужих глаз и театральных интриг.

Салон черной Волги наполнился мягким теплом работающей печки и тихой эстрадной мелодией, льющейся из радиоприемника. За окном проплывали заснеженные московские улицы, освещенные желтым светом фонарей, а здесь, внутри, существовал только их маленький, отгороженный от всего мира уютный кокон. Ал вел машину плавно, уверенно удерживая руль одной рукой, а второй бережно сжимая тонкие пальцы Леры, лежащие на его колене. Девушка прикрыла глаза, наслаждаясь этим молчаливым, успокаивающим присутствием. Ей не нужно было ничего говорить или изображать из себя неприступную звезду сцены. Рядом с ним она могла просто быть собой, уставшей, но абсолютно счастливой.

Квартира встретила их приятным полумраком и тишиной. Ал помог Лере снять тяжелое зимнее пальто, повесил его на вешалку и, не дав девушке опомниться, легко подхватил ее на руки. Балерина тихо ахнула, жадно обхватив его за шею, но сопротивляться даже не подумала. Усталость после многочасового прогона у станка давала о себе знать, и сейчас эти сильные, надежные мужские руки казались самым желанным местом на земле.