Как я строил ТехМаш (СИ) - Симович Сим

Рабочие в передних рядах хмуро переглянулись. Логика выживания дошла до них мгновенно. Захар Степанчук — могучий бригадир третьей линии с руками кузнеца — вышагнул вперед:

— А ведь Сергеич дело говорит, мужики! Если оборотку с завода выдернем — мы ж весной всем скопом зубы на полку положим! Конвейер встанет!

— А теперь давайте спросим этого защитника угнетенных! — я рывком развернул Коробова к себе за лацканы его грязного пальто и заглянул в его бегающие, перепуганные глазки. — Ты сам-то, милый человек, на каком станке на нашем заводе сегодня смену отпахал? Сколько магнитол своими руками собрал, чтобы чужие деньги делить? Какую норму выдал?

Коробов побледнел и засуетился, пытаясь вырваться из моего железного захвата:

— Я… я освобожденный профсоюзный лидер! Я представитель демократической общественности! Я защищаю ваши права от номенклатуры! Пустите!

— Ты не права защищаешь, ты дешевый саботажник, тунеядец и провокатор! — рявкнул я на весь пролет. — Ты приехал на наш работающий завод, чтобы сорвать выполнение государственного сверхплана! Чтобы стравить людей и лишить наших рабочих тринадцатой зарплаты и новогодних премий, на которые они честно пахали весь декабрь! Тебе нужен бунт, чтобы сделать себе имя!

Я брезгливо отшвырнул активиста в сторону, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт с синими печатями и высоко поднял его над головой:

— Вот здесь — утвержденная мной финансовая ведомость! Завтра каждый, слышите, каждый рабочий «ТехМаша», отработавший месяц без брака и пьянства, получает специальную премию за декабрь! По тысяче рублей чистыми! Плюс к этому — новогодний паек на каждую семью из наших спецрезервов: пять килограммов отборного алтайского мяса, банка камчатской икры, палка сырокопченой колбасы, вологодское масло, мешок сахара и пакет дефицитных абхазских мандаринов для ваших детей! Бесплатно! За счет нашего капиталистического завода! Потому что мы эту валюту заработали и пустили в дело! Мы своих не бросаем!

Цех на долю секунды замер, переваривая масштаб услышанного. А в следующую секунду бетонная коробка здания буквально содрогнулась от оглушительного, яростного и радостного первобытного рева!

— Ура-а-а!!

— Вот это по-нашему! Вот это директор! Сергеич — кремень!

— Икра! Мандарины детям привез! Мужики, слыхали⁈ Да я за этот завод порву кого угодно!

— А этого столичного балабола — с поддона долой! Гнать в шею гниду!

Степанчук в два широких шага взлетел на штабель, сгреб визжащего Коробова за шиворот своей огромной, промасленной лапищей и, как паршивого котенка, сдернул его вниз.

— Вали отсюда, шестерка московская, пока ноги целы! — зарычал бригадир, от души придавая активисту ускорение тяжелым рабочим ботинком под зад. — Попробуй еще раз на нашу территорию сунуться со своими митингами — мы тебя в гальванической ванне с кислотой искупаем!

Несостоявшийся революционер, теряя на ходу шарф, под гомерический хохот, свист и улюлюканье сотен суровых мужиков позорно рванул к выходу из цеха, поскользнувшись и рухнув коленями прямо в мазутную лужу.

Я царственным жестом поднял руку, мгновенно успокаивая бушующую толпу:

— Мужики! Завтра — тридцатое декабря! Завод работает в укороченном режиме, до шестнадцати ноль-ноль! А в пять вечера я жду всех на нашей центральной заводской площади! Будем праздновать первый Новый Год нашего собственного, независимого Акционерного Общества «ТехМаш»!

— Да здравствует Крылов!

— Завод — наш!

— По местам, пацаны, план горит! Время — деньги!

Рабочие с небывалым азартом и ликованием бросились к своим рабочим местам. Станочный конвейер загудел с новой, сокрушительной силой — силой людей, которые поняли, что работают на себя.

Елена Романова подошла ко мне вплотную. Осторожно, будто смахивая невидимую пылинку с лацкана моего пиджака, она тихо, с нескрываемым, глубоким восхищением шепнула:

— Вы дьявольский гроссмейстер, Виктор. Вы разгромили их политический популизм за три минуты простой, грубой человеческой прагматикой.

— Прагматикой и сытым желудком, Лена, — усмехнулся я, щелчком отправляя окурок в урну. — Людям, у которых рухнула страна, давно не нужны абстрактные лозунги про демократию. В эпоху перемен им нужна железобетонная уверенность в том, что завтра их дети будут сыты. И тот, кто даст им эту уверенность, станет для них царем и богом.

Тридцатое декабря. Семнадцать часов ноль-ноль.

Центральная площадь завода «ТехМаш» стараниями Петровича и завхозов превратилась в настоящую, бьющую через край сибирскую новогоднюю сказку. В то время как за бетонным забором умирала советская эпоха, здесь рождалась корпоративная империя.

В самом центре заснеженной площади возвышалась исполинская, переливающаяся тысячами цветных дефицитных ламп ель. Вокруг нее правильным квадратом выстроились длинные ряды крытых армейских грузовиков. С их бортов румяные заводские кассиры и крепкие парни из ВОХРа деловито выдавали рабочим и их женам плотные, невероятно тяжелые картонные коробки с продовольствием.

В морозном воздухе висел невероятный для голодного 1991 года аромат: густой запах хвои, жареных на мангалах шашлыков, свежей сдобы и бензина. Из мощных концертных колонок, выставленных прямо из окон заводоуправления, на весь промышленный район гремели веселые новогодние хиты и шлягеры группы «Комбинация».

На праздничной сцене, наскоро сколоченной у парадного крыльца и украшенной кумачом, стояла вся верхушка нашей новоиспеченной корпоративной монополии.

Я — в распахнутом черном кашемировом пальто с дорогим каракулевым воротником. Рядом Елена Романова в ослепительной пушистой беличьей шубке. Потапов, расчувствовавшийся профессор Штейн, сияющий Шевцов, торжественный майор Петрович при параде и хмуро улыбающийся Губа, чьи парни сейчас незаметно, но жестко контролировали периметр.

Перед сценой колыхалось море людей — более четырех тысяч человек. Практически весь коллектив гиганта с женами, смеющимися детьми и приглашенными стариками-ветеранами труда.

Я подошел к стойке микрофона. На многотысячной площади мгновенно, по одному властному взмаху моей руки, установилась звенящая, почти религиозная тишина.

— Дорогие заводчане! Друзья! Коллеги! — мой глубокий баритон мощными волнами раскатывался над площадью, эхом отражаясь от монументальных кирпичных стен. — Уходящий год был самым тяжелым, переломным и страшным в новейшей истории нашей страны. На наших глазах рушились старые союзы, останавливались заводы-гиганты, пустели полки в магазинах, обесценивались деньги. Но мы с вами не поддались панике! Мы не стали скулить и ждать милости и подачек от разваливающегося, парализованного государства! Мы взяли судьбу завода в свои собственные мозолистые руки!

Площадь ответила слитным, могучим, одобряющим гулом, от которого дрогнул снег на ветвях елей!

— За эти короткие семь месяцев, — продолжал я, оглядывая тысячи родных, преданных и, главное, сытых лиц, смотревших на меня с искренней надеждой и верой, — мы с вами вытащили предприятие со дна! Мы погасили все старые долги! Мы запустили новые, не имеющие аналогов высокотехнологичные линии! Наш стереокомплекс завоевал всю Сибирь! Мы выбили для себя сырье и выкупили эту землю, станки и логистику! И сегодня «ТехМаш» — это не просто умирающее государственное предприятие. Это наше общее, закрытое от чужаков Акционерное Общество! Наша независимая, богатая и процветающая империя! И мы никому ее не отдадим!

— Ура-а-а-а!!! — раскатился над замерзающим Новосибирском многотысячный, потрясающий своей первобытной мощью рев победителей.

— А теперь — к приятному, ради чего мы все так упорно трудились! Праздничный распределительный аукцион! — скомандовал я, махнув рукой. — Семь новеньких, полученных по бартеру из Тольятти автомобилей «ВАЗ-2107», обретают своих полноправных хозяев среди лучших передовиков производства, мастеров и инженеров этого года! Вручаем ключи!

Под оглушительные овации, радостные крики и ослепительные вспышки фотоаппаратов местной прессы на сцену потянулись люди. Смущенный гигант Степанчук, наладчики из шестого цеха, пара молодых дерзких гениев-схемотехников из КБ Штейна… Получить новенькую «семерку» в конце девяносто первого года было равносильно выигрышу в космическую лотерею. Люди плакали, сжимая в руках ключи от машин, которые в рухнувшей стране стоили целое состояние.