Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей

— Проверь, — сказал Кузьма Кудеснику, глядя в тарелку.

— Чего проверять?

— Мины.

Стол взорвался. Историю про заминированный борщ знали все из отряда, которую потом узнали все кто находился в столовой.

Третьей особенностью стало водное поло.

Придумал его, естественно, Кузьма. Он выспался, протрезвел настолько, насколько я ему позволил, обнаружил в кладовке при бассейне мяч и объявил, что играет любой, кто умеет держаться на воде. Держаться умели все. Играть не умел никто. Первые полчаса больше походили на драку в бане. Восемнадцать мужиков в плавках толкались на трёх дорожках, Грач топил всех, кто подплывал ближе метра, Штырь висел на бортике и судил, а Кузьма, самый высокий из нас, стоял в воде по грудь там, где остальным было с головой, и забивал мяч в ворота.

А потом играть пошли девушки.

Кто именно предложил, я не уловил, но через десять минут после нашей игры девушки спустились к воде, побросали халаты и вошли в бассейн в одних трусиках. И вот тут я осознал, что водное поло, это очень хороший вид спорта. ПРОСТО ПРЕКРАСНЫЙ!

Мяч летал над водой, брызги стояли стеной, девчонки визжали, толкались и хватали друг друга… а мужики сидели вдоль бортика, с бокалами в руках и с лицами прихожан на большом церковном празднике.

Разумеется, Соня в этом не участвовала.

Она сидела на диване у стеклянной стены в своей маске, с бокалом, и на воду почти не смотрела. Вслух она не сказала ничего. Ни слова, ни звука, ни вздоха. Только когда девушки в очередной раз всем составом свалились в кучу у ворот, и я, признаюсь, вытянул шею, Соня поднялась, подошла ко мне, взяла за руку и повела наверх.

Молча.

Дверь спальни закрылась, и халат с меня слетел раньше, чем я успел что-то сказать. Меня уложили на спину так, как укладывают провинившегося, и все свои претензии, которые Соня у бассейна не сочла нужным высказать, она высказала здесь.

Она сидела на мне сверху, двигалась медленно, а потом быстро, а потом снова медленно, и на каждом движении объясняла мне, что она думает про мужчин, которые пялятся на других баб.

— Понял? — спросила она, наклоняясь ко мне.

— Понял, — честно ответил я.

— Что ты понял?

— Что водное поло, это вредный вид спорта.

— Неправильно, — сказала Соня и ускорилась.

Правильного ответа не существовало. И, ей-богу, если бы за каждое неправильное меня наказывали так, я бы ошибался по расписанию.

Дом уснул ближе к четырём утра.

Разбрелись все, как и в первую ночь. Кто-то наверх, кто-то в бильярдную, кто-то так и остался спать на диване у камина. Я подождал, пока стихнет последний голос в караоке, подождал, пока Соня рядом уснёт, и тихо поднялся.

Потом наложил чары иллюзии, полную невидимость и вышел в коридор.

Дом я обошёл целиком, комнату за комнатой.

Работал я быстро. Кузьма спал на спине, с девушкой под боком. Два межпозвонковых диска, которые к пятидесяти годам посадили бы его в кресло, я перестроил за минуту. У Грача были кисти. Пулемёт бьёт по рукам так, что суставы к тридцати пяти превращаются в хлам, и Грач уже сейчас по утрам не мог сжать кулак. Я вернул ему хрящи. Тихому вернул слух. Снайпер с контузией, у которого правое ухо слышало вполовину, и который два года притворялся, что просто не хочет разговаривать. У Бати оказалось сердце — пятьдесят два года, двадцать лет за баранкой, три года под обстрелом — и сосуды, которые я тоже почистил. У Малого в бедре остались два осколка, которые хирурги решили не трогать. Я растворил их и вывел из тканей. Морж носил в голове последствия декабрьской контузии, и головные боли, из-за которых он и пил. Клык, наш стоматолог, три года ставил катетеры под обстрелом, и у него начали трястись руки, чуть-чуть, но для человека, который собирался вернуться к бормашине, это был приговор. Я исцелил и это. Лому, шахтёру с Распадской, я почистил лёгкие. Их посадила ещё шахта, а фронт довершил. Якуту, Скифу, Штырю, Джокеру и остальным досталось по мелочи: рёбра, колени, старые переломы, желудки, убитые сухпаем.

С девушками тоже пришлось поработать.

Не всем, но некоторым. У той, что весь вечер сидела с Батей, я нашёл щитовидку, которая через год дала бы о себе знать всерьёз. У брюнетки, с которой ушёл Лом, желудок был испорчен. У двоих обнаружились женские болячки, о которых они и сами не знали

А дальше я сделал то, о чём никому и никогда не расскажу.

Я скорректировал мышление парней.

КЛЯНУСЬ! Никакого насилия над личностью, ничего лишнего. Просто у каждого из этих людей в голове стояла та настройка, которую поставила война, и с ней в мирной жизни делать нечего. Я приглушил реакцию на резкие звуки, чтобы человек не падал на пол от хлопнувшей двери. Я убрал тот рефлекс, что заставляет искать глазами небо, стоит где-то зажужжать мопеду. Я снял с них кошмары, которые крутились многие ночи, и придавил тягу к бутылке, которой они эти кошмары глушили. И у каждого я вытащил наверх то, что у него и так лежало неглубоко. Кузьме баню, которую он собирался строить в Прокопьевске. Малому университет, куда его восстановят осенью. Бате внука, которого он ни разу не держал на руках. Моржу свадьбу сестры и Беса, которого он туда позвал. Клыку кабинет с бормашиной, Профессору его класс, где стоит запах мела. Пусть просыпаются с этим.

С девушками я поступил иначе.

Я не лез в их выбор, это их жизнь и их работа. Я лишь усилил то, что у половины из них и так шевелилось на дне… Я не давал им ничего нового. Я просто подкрутил мотивацию, чтобы эти мысли перестали быть мечтами и стали планом.

Обход занял чуть больше двух часов. Вернувшись в спальню, я лёг рядом с Соней, и она, не просыпаясь, закинула на меня ногу.

Смена девушек была назначена на утро третьего дня, и я ждал её с некоторым любопытством.

Марго приехала в одиннадцать, точно, как договаривались. Во дворе стояли два микроавтобуса с новой сменой, водители курили у ворот, и сама Марго, вошла в дом с планшетом под мышкой.

Объект к тому моменту завтракал. Мужчины сидели за столом в халатах, девушки первой смены сидели рядом, и по дому висела та мирная сытая тишина, что бывает после ночи, которую никто не хотел заканчивать.

А потом произошло то, чего в жизни Марго не случалось никогда.

Девушки встали из-за стола. Не все, а шестеро, потом к ним присоединились ещё четверо, потом ещё, и в итоге у стойки, где мы стояли с Марго, собрались все семнадцать. Говорила блондинка, потому что, как я понял, её выбрали.

— Маргарита Викторовна, — сказала она. — Мы хотели бы остаться.

— В смысле? — спросила Марго.

— В прямом. До конца. Новую смену, если можно, тоже оставьте, места хватит. Мы поговорили с девочками, — она кивнула на дверь, за которой ждал микроавтобус, — они не против.

Марго молча посмотрела на неё, потом на меня, потом снова на неё.

— Константин, — сказала она наконец. — Вы… ты что-то знаешь об этом?

— Впервые слышу, — честно ответил я.

И я действительно слышал впервые. Я всего лишь подкрутил им мотивацию, а этот ход они придумали сами. В головах у девушек, куда я всё-таки заглянул, не было ничего профессионального. Им было тут просто хорошо. Впервые за много лет с ними обращались как с людьми, их не хватали и не орали, им подливали, за ними ухаживали, и три дня в этом доме оказались для них лучшим отпуском, который они могли вспомнить.

В принципе я был не против, но решать такой вопрос один я не мог.

— Подожди, — сказал я Марго и пошёл в столовую.

Мужчины подняли головы.

— Так, — сказал я. — Ситуация такая. Девушки, которые с вами три дня, хотят остаться до конца. Новая смена тоже приедет. Дом один, спален одиннадцать. Кто против?

Стол молчал секунды две. Потом Джокер медленно поднялся, поставил бокал, посмотрел в потолок, и лицо у него озарилось.

— БОЖЕ, — посмотрел он в потолок. — У МЕНЯ БУДЕТ ТРОЙНИЧОК!

Столовая грохнула со смеху. И ещё больше смеха было после того, как Штырь заорал, что тройничок будет у всех, кроме Джокера, потому что Джокер храпит. А Кузьма, ничего не говоря, показал мне большой палец.