Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей

Я вышел обратно к Марго.

— Никто не против, — сказал я. — Разве что придётся потесниться. И один момент надо прояснить сразу. Деньги.

— Никаких денег, — Марго подняла ладонь. — Константин, я сверху не беру ничего. Это инициатива девушек, а не клиента. За такое я не выставляю счёт.

Она обошла дом. Планшет она держала перед собой, но в него не смотрела. Её интересовали стены, мебель, телевизор в караоке, стеклянные двери в бассейн, паркет в баскетбольной нише. Обошла второй этаж, спустилась в цоколь, заглянула в бильярдную, где стол стоял ровнее, чем на фотографиях.

— Странно, — сказала она, вернувшись в холл. — Знаешь, Константин, у меня ощущение, что дом выглядит целее, чем я его сдавала.

— Ребята аккуратные, — сказал я.

— Ребята три дня пили, — усмехнулась Марго. — Ладно, это не моё дело.

Она уехала вместе с микроавтобусами, оставив новую смену, которую разобрали ещё на крыльце.

Гуляли мы грандиозно.

Про эти пять дней можно писать отдельную книгу, и там будет всё. Будет Кузьма, который сутки не выходил из баскетбольной ниши, потому что в новой смене оказалась девушка, игравшая в юности за область, и они устроили дуэль по штрафным. Будет Батя, которого на террасе научили курить кальян, и который потом ходил и всем объяснял, что это баловство. Будет Джокер, у которого действительно было то, о чём он кричал, и который на следующее утро вышел к завтраку с таким выражением, что Штырь предложил его сфотографировать для истории.

А потом настал последний день.

К обеду за окнами уже стояли восемнадцать «Крузаков», прогретые, с водителями, и в доме стало тихо. Баулы собрались быстро. Вещей у ребят и так было мало, а того, что накупила Марго, в баулы никто не брал, кроме сигарет. Только Кузьма зачем-то забрал плавки.

Прощались долго.

Первыми прощались с персоналом. Потом прощались с девушками.

Женатые ребята, те, кто ехал домой к жёнам, прощались с девушками коротко. Обняли, сказали спасибо, и всё. Тут я даже гордился ими, люди отдохнули, но границу знали. А вот те пятеро, у которых не было ни жены, ни матери, прощались как со старыми подругами. Обменивались телефонами, обнимались по десять раз, и Малой, красный как флаг, что-то долго говорил своей брюнетке на ухо, а она гладила его по щеке. Штырь клялся приехать в Кемерово через месяц. Бес позвал свою девушку на свадьбу сестры Моржа, и Морж, услышав, сказал, что сестра его убьёт, а потом добавил, что пусть едет. Блондинка, которая учила Профессора коктейлям, всучила ему бумажку, как я понял, со своим телефоном.

Со мной прощались последним. Сказано за эти дни было много, и нужных слов не находилось. Меня обнимали, благодарили и ещё сильнее обнимали.

Никто не хотел разъезжаться. Ни ребята, ни девушки, ни, судя по лицу, повар. Но самолёты, поезда и автобусы ждать никого не станут, и восемнадцать «Крузаков», один за другим, выкатились из ворот столь гостеприимного дома, повернули к трассе и растянулись по ней длинной вереницей.

Мы с Соней ехали последними.

Она сняла маску, едва машина выехала за ворота, положила её на колени и долго смотрела в окно. Водитель молчал, музыку не включал, и в салоне слышался только шорох шин.

— Знаешь, чего я ждала? — сказала Соня, не поворачиваясь.

— Чего?

— Что кто-нибудь кого-нибудь убьёт, — она повернулась. — Серьёзно, Кость. Я ехала сюда и думала, что увижу семнадцать поломанных мужиков, которые будут напиваться до беспамятства, бить посуду, драться, орать по ночам. Я к этому готовилась. Я, между прочим, договорилась с Мариной, что, если что, звоню ей, и она поднимает своих.

— Морж с Бесом стол снесли.

— Один раз, — сказала Соня. — За пять дней один раз, и то ты их ведром остудил, а через десять минут они обнимались. Всё… больше ничего. Ни одного скандала, ни одной разбитой тарелки. Девочек никто пальцем не тронул. Как так, Кость?

— Хорошие ребята, — сказал я.

— Хорошие ребята с войны, — Соня покачала головой. — Они должны были быть другими. А они… — она поискала слово, — они как будто отпустили. К третьему дню у них лица поменялись. Ты заметил?

— Заметил, — не стал отрицать я.

— Вот, — Соня снова отвернулась к окну. — Странное место этот дом.

— «Дом, — подумал я, — конечно, дом».

В город въехали к вечеру. Соня жила в новостройке на правом берегу, машина остановилась у подъезда, и она повернулась ко мне.

— Поднимешься? — спросила она.

Хотелось. Врать не буду, хотелось очень. Но дома меня ждало дело, о котором я думал все пять дней, и откладывать его я больше не мог.

— Не сегодня, — сказал я. — У меня таблетки закончились, надо домой. Врач будет ругаться.

— Врач, — повторила Соня и прищурилась. — Ладно, Соколов. Тогда завтра.

— До завтра.

Она поцеловала меня так, что водитель поднял глаза к зеркалу и тут же опустил, вышла из машины и, не оборачиваясь, скрылась в подъезде. «Крузак» повёз меня домой.

Стоило мне зайти домой, повесить куртку и бросить трость к стене, я телепортировался в Москву.

Решение я принял ещё в ту ночь, когда обходил спящих ребят. Судьбу Земли я решать один не должен. Ретранслятор вали в Марианской впадине забирал у планеты магию девятнадцать тысяч лет, и что случится, если он замолчит, не знал никто, включая меня. Оставить это на себе одном, значит взять на себя то, за что не отвечает ни один человек. И был единственный человек на этой планете, которому я мог такое рассказать, не рискуя, что через час об этом будет знать весь мир.

Над Кремлём я завис в облике ангела. Серебряные доспехи, крылья, венец, всё как положено. Сканирующие чары нашли его быстро. Кабинет на втором этаже, он там был один и я ещё раз телепортировался.

Президент поднял голову, и тут же встал. Я до сих пор не мог отделаться от диссонанса видеть его молодым.

— Слава Богу, — сказал он. — Вы живой, Михаил. Что с Вами произошло?

— К этому мы вернёмся позже, — ответил я. — Лучше скажи. Украина — твоих рук дело?

Он стал серьёзным. И мне уже не требовался никакой отчёт, потому что в ту секунду, как он услышал вопрос, вся операция целиком развернулась у него в голове, и я прочёл её от начала до конца. Оставался единственный вопрос: соврёт или нет.

Он не соврал.

— Да, моих, — сказал президент. — Вернее, там назревал переворот, а я лишь помог этому произойти с меньшей кровью. Мы учли прошлый опыт наших соседей и сделали…

— Я уже знаю, что вы сделали, — перебил я.

А сделали они красиво.

После того, как самолёт с их президентом и верхушкой упал в Атлантику, в Киеве образовалась пустота. Той власти, которая три года держала страну мобилизацией и страхом, не стало за один день, и на её место претендовало сразу несколько групп. Остатки администрации, командование армии, спецслужбы, региональные олигархи, и все они друг друга ненавидели. Москва разбираться не стала и работала с теми, кого знала давно. С оппозицией, которая три года сидела по тюрьмам и за границей, с командирами фронтовых бригад, уставшими от войны сильнее, чем кто-либо, и с людьми в самом Киеве, для которых мобилизационная машина была уже не инструментом, а проклятием.

План зрел с участием двух сотен людей из различных ведомств. Командирам на фронте обещали, что не будет ни суда, ни мести. Оппозиции обещали референдум и места в новой власти. Городским чиновникам обещали, что их не тронут, если они выйдут на работу на следующее утро.

Но дело до конца доведено не было. Оставались регионы, которые ждали, кто победит, оставались вооружённые люди, у которых были свои идеи, оставалась Европа, которой, впрочем, было не до того. Но у русских было схвачено всё, что можно было схватить. Границы стояли под контролем совместных патрулей. Энергетика, разбитая за три года, держалась на поставках, которые шли с востока и которые можно было перекрыть в любой момент. Счета прежней верхушки за границей заморозили по ордерам той самой международной прокуратуры, что судила брюссельских заговорщиков, и денег на новую войну не было ни у кого. Генералы, что перешли на сторону новой власти, подписали бумаги и отступать им было некуда. Референдум вскоре будет назначен, и прибудут наблюдатели из Китая, Индии и Беларуси, а Палата Согласия получит запрос на признание итогов, которые никто в Европе не собирался оспаривать.