Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - Алмазный Петр

Французы назвали бы такого человека не иначе как шарманье, а англичане — плезантмэн. Его мягкие голубые глаза лучились искренностью, а весь облик говорил: честнее меня на свете не найти.

Великий актер! Какая маска!

За что он так ненавидел Павла, своего благодетеля?

Позже утверждали, что за опалу в 1796 году, в которую попал за особые знаки внимания, оказанные Платону Зубову. Недолгую, замечу, и прерванную потоком милостей, наград и новых, все более высоких должностей.

Как-то слишком мелко для многогранной личности столь великого ума.

Правда, ум его оказался с изъяном — разрушительный, а не созидающий. Сокрушить тирана — цель благородная, но что дальше?

Вот с этим «дальше» у Палена не задалось. Быть может, сложись переворот иначе, он бы себя проявил. Никто не знает.

Зато хорошо известно, как тонко, балансируя на самом краю, он сплел нити заговора в прочную паутину, как выковал оружие, которое в итоге поразило императора.

— Ваше Императорское Величество! — обратился ко мне с подкупающей улыбкой граф и склонился в поклоне.

Потом приблизился, взял меня за руку, трепетно поцеловал и распрямился, оставив голову склоненной.

Пришлось отвечать поцелуем в щеку — так требовал придворный этикет. С большим удовольствием я поцеловал бы гадюку.

Он замер, ожидая разрешения разъяснить свое дело.

Я молчал. Твердо смотрел ему в глаза, и мне показалось, что у графа пересохло во рту.

Но хладнокровия ему было не занимать — он снова очаровательно улыбнулся.

Ни малейшей дрожи. Гроздь орденских крестов, покрывающих шейный платок, оставалась неподвижной.

— Что за дело с этим Приклонским? Кто он такой? И фамилия такая смешная…

— Осмелюсь, государь, доложить следующее. Директор почт Головин, действуя рука об руку с графом Ростопчиным, передали вам перехваченное в Москве письмо с неразборчивой подписью. По их утверждению, написано оно опальным графом Паниным и свидетельствует о злонамерении, об участии в конспирации. Меж тем, короткое расследование показало, что письмо писано тем самым Приклонским. Да он здесь, в приемной дворца — пожелаете, он лично объясниться.

— Изложи, как видишь дело, — хмуро потребовал я, усаживаясь в кресло.

— Не желая вам наскучить, поясню так…

И он принялся излагать — веселым тоном, перемежая свою речь остротами, словно шла она о незначительном происшествии, пустячке, не стоящим внимания. Словно цель его доклада не в уничтожении Головина и Ростопчина, не в обретении контроля над почтами и Иностранной коллегией, а токмо в торжестве справедливости.

Я все больше хмурился, и это его не смущало. Напротив, ему казалось, что все идет по плану, что раздражение царя — это то, что нужно.

Глубокая тень нарастающего гнева наползала на мое лицо — не актерство, нет. Я действительно злился, но совсем по иной причине. Перебирал в уме все ловкие ходы Палена, и злился, злился, злился.

Как он ловко обработал Кутайсова.

Как настолько извращенно выполнял распоряжения царя, доводя их до абсурда, что недоумение и страх переполняли все умы — во многом благодаря хитрой игре Палена, усиленно распускавшего самые нелепые слухи. Когда ему жаловались, он грубо отвечал: «Messieurs! Jean foutre qui parle, brave homme qui agit!». Что в переводе на русский в смягченном варианте означало: «болтать — не мешки ворочить». С прямым намеком: не нравится, так сделайте хоть что-нибудь.

Как заставил работать на себя любовницу Павла — и Кутайсова! — французскую шпионку м-м Шевалье.

Как с помощью этой парочки добился возвращения ко двору братьев Зубовых.

Последняя комбинация — верх совершенства. Он не только получил верных союзников. Но и десятки, если не сотни исполнителей!

Пален через Кутайсова и Шевалье протолкнул идею о возвращении на службу ранее уволенных. Заранее предупрежденные братья Зубовы всех опередили, а за ними в столицу набежала толпа несчастных. Первых приняли без разбору, другие Павлу так надоели своими прошениями, что велено было их гнать.

И сразу в столице составилась критическая масса озлобленных дворян, оказавшихся на грани голодной смерти! Каждый десятый — готовый цареубийца!

К слову, здесь Пален трагически перестарался, ибо не имел возможности до конца контролировать вольницу из отставных офицеров. Что в итоге его и погубило. Адская махинация погребла под собой ее создателя.

И вот сейчас он приводит в исполнение еще один пункт своего плана — сносит с политического Олимпа влиятельного Ростопчина и рассчитывает захватить власть над почтовым ведомством, то есть над службой перлюстрации.

— … в подлоге особого смысла не было, — не унимался Пален. — Счеты сводит граф с Паниным, никак не уймется, мало ему, что соперник в смоленском имении прозябает. Неблагородно сие намерение, особливо когда исходит оно от человека, кичащегося высотой своего нравственного состояния.

Граф Федор Васильевич Ростопчин. Тот самый, кто то ли сжег, то ли не сжег Москву. Сейчас — глава русской внешней политики и автор крутого ее поворота к союзу с Францией против Англии. Знал бы он, что пройдет десять лет, и Москву начнут оклеивать антинаполеоновскими афишками его сочинения, в которых французов назовут «врагом лютым»!

— Скажи-ка мне, граф Петр, — прервал я поток словесных кружев Палена, — что ты думаешь о войне с Англией и, в целом, о новом направлении нашей политики? Ростопчин уверяет меня, что назрел турецкий вопрос… Да ты садись, в ногах правды нет.

Пален осторожно присел на стул, развернув его так, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

Он был доволен. Коли решил царь обсудить с ним внешнюю политику, выходит, удалась его провокация.

Невдомек ему, что я с ним сейчас играю. За дурочка Павла держал и имел на то основания веские, можно сказать, железобетонные. Ну так теперь здесь вам, граф, не тут, как говорил Виктор Степанович.

— Боюсь, желание Вашего Величества пройтись карающей рукой по германским землям до Голштинии, дабы заставить Англию страдать, взбаламутит германские земли, как муравейник. Завязнем. Меж тем, все решится здесь, на Балтике. Что же касаемо Османской империи, то она наш союзник, и без ее поддержки, в случае закрытия Проливов для нашего военного флота, идея с Мальтой окажется утопией.

Честный ответ. И в логике не откажешь. Пален решил показать, что не лаптем щи иностранных дел хлебает?

— Что предлагаешь?

— Не спешить. Не нужно бросаться со всей силой в объятья Бони. Беспокойное честолюбие новой Франции лично у меня вызывает тревогу.

И в этом я с ним согласен. Положение дел подсказывает, что Парижу союз Дон Кихота с Цезарем, как они окрестили русско-французское сближение, намного ценнее, чем Петербургу. Сами все предложат, если потянуть время.

Или не предложат, если победы вскружат голову. После сокрушительного поражения австрийцев при Гогенлиндене Вена принуждена к миру. Англия осталась одна. Сколько она продержится?

— Если у меня появится возможность влиять на Иностранную коллегию, готов взять на себя роль адвоката справедливости, разумной политики и здравого смысла, — без обиняков заявил Пален.

Красивая подача.

Да уж, из тебя такой «адвокат справедливости», как из меня — девочка-припевочка. Ты даже не адвокат дьявола, ты его слуга.

— Зачем тебе столько власти, граф Петр?

Что-то он почувствовал в мне — что-то лично для него неприятное. На мгновение ласка исчезла из глаз Палена, на смену явился взгляд оценивающий, холодный, металлический. Он словно прикидывал, атаковать или нет. Так смотрит кобра перед броском. Королевская кобра.

— К власти не стремлюсь, за державу обидно, — ответил он без затей, моментально взяв себя в руки. Глаза снова потеплели.

Я изобразил крайнее удовольствие от такого ответа.

— Ступай, граф. Я подумаю, как быть с Ростопчиным.

Пален поднялся с грацией хищного зверя.

Перед самой дверью спросил:

— Государь не желает услышать все из первых уст, от Приклонского?