Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

— Знаете, в чем суть огранки, Борис Николаевич? Устранение лишнего. Срезается муть, трещины, пустая порода. Остается чистый кристалл, грань, что ловит свет и работает. Я буду гранить идею.

Подсвечник вернулся на столешницу.

— Каждый механизм, испытанный в Архангельском, маршрут, проложенный вашими офицерами, расчет. Всё это получит «пробу». Знак качества. Мы выявим слабые места до первого выстрела. Мы будем ломать схемы, чтобы найти ошибки сейчас, пока платой за них не стала солдатская кровь.

Я подошел к мальчишке, нарушая светскую дистанцию.

— Ваша территория будет работать как ювелирная лупа. Он вскроет дефекты, невидимые невооруженным глазом. Стратегия — механизм сложный. Если есть люфт, то под нагрузкой все развалится. Мы выберем люфты, до идеала.

Стало тихо. Даже княгиня, которой полагалось бы упасть в обморок от слова «война», смотрела завороженно. На ее глазах происходила метаморфоза: спина сына выпрямилась, кулаки сжались, на бледных щеках проступил здоровый румянец. Жертва рока исчезла. Рождался мужчина, получивший дело всей жизни.

— Вы не будете украшать эту эпоху, Борис Николаевич, — произнес я, впечатывая слова, словно клеймо. — Вы станете тем, кто эту эпоху ограняет. Кто придает ей форму.

Отступив на шаг, я дал ему пространство для маневра.

Борис молчал, вцепившись в подлокотники. Во взгляде, устремленном на меня, читалась жажда, эдакий голод человека, годами мариновавшегося в сиропе родительской опеки и вдруг почуявшего запах пороха и настоящей работы.

Он медленно поднял голову.

— Я согласен.

Шах и мат. Я продал ему смысл жизни.

Развернувшись к родителям, он полыхнул на них взглядом, которого они боялись и жаждали одновременно. В глазах сына горел признак настоящей, полной жизни.

— Отец, ты слышал? Никаких дворцов для менуэтов. Мы строим Ставку! Я соберу лучших, кто воюет головой. Мы перевернем военную науку и покажем напудренным генералам, как выглядит современная война!

Князь Николай Борисович вцепился в подлокотники. На лице старика боролись гордость и животный ужас. Он хотел видеть сына живым, а не героем; хотел беречь от сквозняков, а не бросать в пекло к взрывоопасным механизмам.

Княгиня Татьяна Васильевна прижала кружевной платок к губам, будто сдерживая крик. Материнское чутьё било тревогу.

— Борис… — ее голос сорвался на шепот. — Какая война? Какие испытания? Мы мечтали о твоем покое. Воздух, природа, силы… А мастер… — она метнула в меня, яростный взгляд, — мастер предлагает тебе играть с огнем! Машины, взрывы… Это безумие!

— Жизнь опасна, maman! — сердито отрезал Борис. — Гнить в шелках — вот безумие. Это медленная смерть. Я лучше разобьюсь на машине, чем задохнусь от скуки в вашей золотой клетке!

— Как ты смеешь! — Николай Борисович поднялся; лицо его налилось кровью. — Мы бережем тебя, потому что ты — последний! Ты — наша надежда! Наше будущее!

— Надежда на что? — горькая усмешка исказила губы юноши. — Что я проживу на год дольше, трясясь над каждым чихом? Нет. Если суждено умереть молодым, я хочу умереть в деле. Создавая новое, а не слушая попов в душной спальне.

Воздух в комнате заискрил. Конфликт поколений, помноженный на страх смерти и жажду деятельности, грозил рвануть скандалом.

Ссора и уход Бориса означали крах. Нужно срочно направить разговор в нужное мне русло. Я ведь не сказал самого главного.

— Ваше Сиятельство, княгиня, — голос пришлось повысить, перекрывая шум. — Прошу внимания. Эмоции сейчас — худший советчик.

Они недовольно повернувшись ко мне.

— Вы правы, — кивнул я княгине. — Война опасна. Испытания — это риск. Механика — не вышивание бисером. Однако и Борис Николаевич прав: жизнь в клетке невыносима для орла. Тоска убивает и тут медицина бессильна.

Я перевел взгляд на Бориса.

— Князь, вы жаждете командовать штабом? Хотите стать родоначальником нового дела и создать механический корпус быстрее ветра?

— Да! — выпалил он. — Хочу!

— Прекрасно. Но вы же знаете, что командир — не поручик, лезущий на врага в рукопашной схватке? Командир — это мозг, центр принятия решений. Этот механизм должен работать идеально. В здоровом корпусе.

Я позволил себе легкую улыбку.

— Свалившийся в горячке командующий в разгар кампании подводит армию. Умерший от глупой простуды или тухлой воды — предает дело. Это дезертирство, князь.

Борис нахмурился. Я переводил вопрос здоровья из плоскости «заботы» в плоскость «воинского устава».

— Великий стратег обязан быть в форме, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Тело — ваш инструмент. Содержать его надлежит в идеальном порядке, как солдат содержит ружье. Готовы принять ответственность за дело государственной важности? Тогда примите ответственность и за себя.

Слова должны были впитаться.

— Мое условие неизменно. Я строю опытное поле, даю технологии. Но вы, Борис Николаевич, обязуетесь беспрекословно выполнять мои требования по режиму и безопасности.

Я начал загибать пальцы, перечисляя пункты, как список запчастей:

— Вода. Еда. Режим. Подъем и отбой по часам, без исключений. Никаких ночных кутежей и сомнительного вина. Гигиена. Мои специалисты зачистят ваши покои от ядов, свинца и миазмов. Вы будете принимать те… хм. лекарства, которые я пропишу. И делать это будете ради эффективности Дела. За здоровьем офицеров и вашим лично проследит полк врачей — не хватало еще, чтобы ключевое звено вышло из строя в ответственный момент. Есть у меня на примете один талантливый доктор, Беверлей. Ему и карты в руки. Не мне же, ювелиру, бегать за вами с микстурами?

Я внимательно посмотрел на юношу.

— Вы ведь понимаете: стратег не имеет права умереть по глупости. Это непрофессионально.

Борис переваривал условия сделки. Свобода действий в обмен на дисциплину тела. Ненавистная забота, упакованная в обертку правил.

— Непрофессионально… — задумчиво повторил он. — Что ж. Логика есть. Суворов тоже следил за собой — холодная вода, сено вместо перины, простая пища. Берег себя для битв.

Он тяжело вздохнул.

— Хорошо, мастер. Если такова цена за Архангельское… я согласен. Потерплю. Буду делать все что вы скажете.

— Договорились, — кивнул я.

Князь Николай Борисович медленно выдохнул, его плечи опустились. Он все понял. Я только что добился невозможного: заставил их сына добровольно подписаться на лечение и режим, дав ему мотивацию жить.

Их мысли читались легко. Все было на лицах.

Опасно? Да. Машины бьются? Бывает. Но это лучше гиперопеки, либо глупости, совершенной отпрыском назло родителям. К тому же Архангельское — будет их вотчиной. Закрытый периметр, никого из чужих, лучшая охрана. Контролируемый риск. А если мои слова про войну подтвердятся, то у Бориса уже будет слаженная небольшая армия. Такие люди, как Юсуповы, умели просчитывать риски.

Княгиня Татьяна Васильевна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых начали блестеть слезы облегчения.

Кажется, они поняли все коварство моего плана. Их мальчик-бунтарь, остался в семье, приняв правила игры.

Она встала и подошла ко мне.

— Вы… вы дьявол, мастер, — прошептала она с благодарностью. — Вы подобрали ключ к замку, который мы не могли открыть.

— Я нашел цель, княгиня. Без цели человек — ничто.

Князь подошел к сыну, опустив ладонь ему на плечо.

— Штаб так штаб. Строй, сын. Мы поможем — казной, людьми, связями. Хочешь новый корпус — создавай. Юсуповы всегда служили Империи.

— Спасибо, отец. — Впервые за вечер его голос приобрел мягкость. — Я не подведу.

Пока мужчины обсуждали договоренность, княгиня Татьяна Васильевна взяла меня под руку — крепко, по-хозяйски — и отбуксировала в сторону, к темному провалу окна. Быстро она все же сориентировалась.

Лицо ее оставалось спокойным, светским, но глаза…

— Вы умны, мастер, — зашептала она поглядывая на мужскую часть рода Юсуповых. — Дьявольски умны. Переиграли нас, переиграли его.