Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Хватка на моем локте усилилась.

— Но помните, Григорий Пантелеич. Раз вы втянули его в это… раз вложили в руки этот меч… теперь каждый волос на его голове — на вашей совести. Ваша личная ответственность.

Княгиня наклонилась ближе, обдав меня волной сладких духов.

— Если с ним что-то случится… я вас уничтожу. Вензель Императрицы и ваши прошлые заслуги не будут значить ровным счетом ничего. Я сотру вас в пыль, так, что даже имени не останется. Уяснили?

Я выдержал ее взгляд. Она не шутила.

— Предельно ясно, княгиня, — ответил я т.

Она разжала пальцы.

— Хорошо. Тогда действуйте. И храни вас Бог. Потому что в случае ошибки вам понадобится именно Его помощь.

Она вернулась к мужу и сыну, мгновенно преобразившись в любящую мать и радушную хозяйку. Я же остался у окна, сдерживая смешок. Да уж, «везет» мне на властных «мамочек» в этом мире. И ведь их можно понять.

Через десять минут появилась Варвара Павловна. С Юсуповыми мы договорились все подробно обсудить позже, когда я подготовлю весь этот проект. Борис горячо жал руку, у него было энтузиазма через край.

Я покинул гостиную Юсуповых в сопровождении Варвары. На ее лице читалось напряжение.

— Григорий Пантелеич? — тихо спросила она, держась за мой локоть. — Вы… договорились?

— Ударили по рукам, Варвара Павловна, — ответил я. — У нас новый заказ. Архангельское.

— Слава Богу, — выдохнула она.

Мы вышли на набережную. Морозный воздух вбил в легкие порцию чистого кислорода. Иван встрепенулся и спрыгнул в снег, распахивая дверцу кареты.

Мы забрались внутрь. Откинувшись на спинку, я ощутил, как пружина внутреннего напряжения наконец разжалась. Сделка состоялась. Я продал Юсуповым смысл жизни для их наследника, попутно связав их интересы с интересами Екатерины Павловны. Невидимый, прочный альянс — лучшая броня от возможного гнева Марии Федоровны.

Карета тронулась. Мы скользили вдоль канала, мимо спящих громад дворцов и редких, подслеповатых фонарей. Варвара мудро молчала, понимая, что мне требуется пауза. Идеальный партнер, чувствующий состояние компаньона лучше иного актера.

Глядя на проплывающий за окном город, я анализировал итоги дня.

Второй раз за сутки мне удалось задвинуть своего внутреннего ремесленника в дальний угол. Сначала — с тверским заводом: вместо того чтобы надувать щеки, изображая великого промышленника, я делегировал стройку, став стратегом, а не прорабом.

Теперь — Архангельское.

Князь предлагал карт-бланш. Золото, камни, славу. Чудо! Я мог возвести там второй Версаль, Янтарную комнату или механический сад, создать шедевр, который газеты Европы смаковали бы годами. Мечта любого творца — неограниченный ресурс и полная свобода самовыражения.

Тем не менее, я отказался.

Слава величайшего ювелира эпохи была принесена в жертву роли наставника для шестнадцатилетнего юнца. Свой прижизненный памятник тщеславию, я обменял на… безопасность? Влияние? Безусловно. Но прежде всего — на здравый смысл. История с «Древом Жизни» стала отличной прививкой от мании величия. Опыт показал, что не стоит дразнить судьбу слишком яркими эффектами.

Я выбрал путь серого кардинала, стоящего за троном — пусть и княжеским.

Странное удовлетворение накрыло меня. Кажется, я взрослел. Парадокс. Я уже глубокий старик, если приплюсовать годы прошлой жизни. Ан-нет, все равно «взрослею».

Внезапно карета дернулась — Иван натянул вожжи, пропуская встречный обоз.

Путь преградила пожарная процессия.

Четыре заморенные клячи, скользя копытами по льду, волокли громоздкую бочку на полозьях, выкрашенную в грязно-красный цвет. Рядом, понурив головы, брели пожарные. Следом трясся насос. Он был точь-в-точь такой, каким я с Кулибиным его создавали. Не умерло, значит, наше дело. Я даже заметил ряд новых деталей. Видимо, модернизировали как-то. Я невольно хмыкнул.

Грубые медные цилиндры, кожаные рукава, свисающие по бокам, словно кишки жертвенного животного, деревянные ручки, отполированные мозолистыми ладонями пожарных.

Пожарные проползли мимо, гремя ведрами и баграми, оставив в воздухе шлейф гари и мокрой шерсти.

Провожая их взглядом, я почувствовал, как на грани внимания, где-то на краю сознания пробежала интересная мысль. Я пытался поймать это чувство. И кажется получалось. Идея, мучившая меня с момента попадания в это время, внезапно обнажилась во всей своей красе.

Проект с Кулибиным. Сила, не знающая усталости.

Решение проблемы, терзавшей меня не первый год, лежало на поверхности.

Гениально в своей простоте.

Ответ все время был перед носом, перед глазами.

Губы сами собой растянулись в улыбке.

Вот оно. Недостающее звено.

— Григорий Пантелеич? — Варвара коснулась рукава, уловив перемену в моем настроении. — Вы улыбаетесь. Вспомнили что-то приятное?

Повернувшись к ней, я еще шире улыбнулся. В полумраке кареты мои глаза, наверное, лихорадочно блестели.

— Не вспомнил, Варвара Павловна. Изобрел.

— Что? Украшение? Гарнитур для княгини?

— Спасение, Варвара Павловна. Спасение.

Я снова посмотрел в окно, где в темноте растворялись красные сани. Варвара глянула с удивлением, но с расспросами лезть не стала.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза, позволив улыбке прилипнуть к лицу.

Я снова стал ювелиром. Правда, на этот раз я чувствовал, что выбранный камень — самый верный. Грандиозный проект был принесен в жертву, чтобы создать нечто, способное сберечь тысячи жизней. Достойный размен.

Карета катилась по Петербургу, а в моей голове уже рождались эскизы, схемы, чертежи. Я знал, что это сработает, я был в этом уверен. Но как же я не увидел эту возможность раньше?

Глава 18

Выбираясь из кареты, я находился в некой эйфории. В голове уже вращались эскизы нового проекта, которого можно было бы назвать: «Нучтожтытакраньшеневидел». Присутствие Варвары Павловны чуть успокаивало, не позволяя настроению улетать в стратосферу. Швейцар «Саламандры» в золоченой ливрее согнулся в поклоне, тяжелые дубовые двери распахнулись, выпуская навстречу ароматы кофе и дорогих духов. Я направился в тепло торгового зала, под привычный звон.

Из салона, будто ошпаренный, вылетел человек. Удар костлявым боком мне в плечо, сдавленный вскрик — и мы едва устояли. Папка под мышкой незнакомца раскрыла пасть, веером выплюнув бумаги на паркет, а деревянный ящик, прижатый к его груди, со стуком врезался в набалдашник моей трости.

— Простите! Бога ради, простите, сударь! — забормотал он, ползая у моих ног и суетливо сгребая листы.

Подцепив упавший на мой сапог лист, я ожидал увидеть долговую расписку, но в пальцах оказалась плотная бумага с планом местности. Тушь, твердая рука, почти ювелирная точность линий — работа не мальчика, но мужа. Однако поверх сухой канцелярщины кто-то набросал живые, дышащие эскизы: березы, ели, кустарник. Странный гибрид точности чертежника и глаза художника.

Передо мной же, переминаясь с ноги на ногу, стоял щуплый человечек в вицмундире с лоснящимися локтями — типичный «канцелярский воробей», выгнанный из-под теплой стрехи в зимнюю слякоть. Бледное лицо с высоким лбом и залысинами выражало сейчас такую растерянность, что хотелось дать ему платок.

За его спиной стояла пунцовая от смущения Настенька — одна из «девочек» мадам Лавуазье.

— Григорий Пантелеич! — всплеснула она руками. — Простите, этот господин… он настаивал, но я объяснила, что мастера не берут в починку… такое.

Чиновник выпрямился, крепче прижимая к себе злополучный ящик. Услышанное им невысказанное слово «хлам» явно ударило по самолюбию. На его лице виднелось тоскливое, профессиональное отчаяние человека, у которого ломался рабочий процесс, а прав на возмущение нет по табелю о рангах.

— Я понимаю, — устало и тихо произнес он. — Извините за беспокойство. Ошибся дверью. Видимо, мне здесь не место.