Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич

— Кхм… Ты думаешь, что это Афон? Монахи Ватопеда помогают нам. На них местные внимания не обращают. Что позволяет нам подтягиваться к очагам распространения слухов. Но люди эпарха уже падают от усталости, а эти болтуны все идут и идут.

— Понятно.

— Понятно⁈ — удивилась жена. — Они ведь тебя уничтожат! Всех нас!

— Понимаешь в чем дело… Если ты попал в окружение, то можешь наступать в любом направлении. Не так ли?

— Что? Не понимаю. О чем ты говоришь?

— Я говорю, что мне нужно побыть в тишине. Ступай…

Анна удалилась.

Нехотя.

Ее явно подмывало проговорить все эти угрозы. В том числе и потому, что ситуация казалась совсем безвыходной. И не только ей. Эпарх и отец считали аналогично…

— И что там? — спросил Лукас.

— Он удивительно спокоен. — тихо буркнула она. — Не понимаю.

Впрочем, засиживаться на лавочке император не стал.

Он сюда пришел ради совсем иного дела. А его потревожили, отвлекая от сложных и фундаментальных вопросов какой-то «мышиной возней». Во всяком случае, Константин воспринимал это все именно так.

Так что он фыркнул.

Нервно.

И встав, пошел к себе в покои. По пути жестом поманив за собой Лукаса и Деметриоса, которых приметил мнущихся в стороне…

— Государь, — было начал Лукас, когда они вошли в покои императора.

— Вот куда вы спешили? — перебил его Константин. — Это все могло подождать до вечера.

— Ситуация быстро ухудшается.

— Я УЖЕ принял меры.

— Но… — замер Лукас осекшись.

— Почему же они не действуют? — спросил Деметриос.

— Если бросить камень, то он какое-то время летит, прежде чем попасть в цель.

— И вы его уже бросили?

— Конечно. Или вы думаете, что мне эти мерзкие слухи неизвестны? Когда меня навещал настоятель Ватопеда? Помните?

— Почти месяц назад.

— Именно. Уже тогда камень был брошен. Только-только. И будьте уверены, если я правильно рассчитал траекторию — скоро мы… хм… услышим результат.

Лукас с Деметриосом переглянулись.

— Государь, а почему вы нам ничего не сказали?

— Любое упоминание о задуманном опасно. Даже сейчас. Просто помалкивайте. И вот что — не меняйте своего поведения. Беспокойтесь, как и раньше. Ибо за нами очень пристально наблюдают. Очень.

— И здесь во дворце?

— Я надеюсь, что нет. Но за пределами его — вполне.

— А… хм…

— Спрашивай открыто. Чего ты мнешься?

— А там, у пруда, вы о чем думали? Вы так часто туда ходите последние дни…

— Вот скажи мне, Лукас, кто такой римлянин?

— Так… это… — завис собеседник.

— Это мы, — нашелся Деметриос Метохитес.

— Хорошо. А по каким признакам ты поймешь, что перед тобой римлянин, если загодя этого не знаешь?

— Прежде всего он верит в Христа. — произнес Лукас, прежде чем подумал.

— У нас вся Европа в него верит. Неужто все римляне?

— У нас особая вера. Правильная. Православная.

— Так в Леванте, в Иудее, в Египте, в Болгарии, в Сербии, в Молдавии, в Литве и в Москве — такая же. Что я упустил? Ах да — в Трапезунде и Картли. Неужто все римляне?

— Еще римлянин говорит на эллинском языке. — добавил Деметриос.

— На высоком или низком?

— Это имеет значение?

— Это — разные языки. Близкие, но разные. Впрочем… вы никогда не задумывались, почему римляне говорят на эллинском языке?

— А что тут не так? — нахмурился Метохитес.

— Болгары говорят на болгарском. Сербы на сербском. Франки на франкском. Каталонцы на каталонским. А римляне на эллинском.

Эти двое зависли.

Император же продолжил:

— При этом у нас есть история Эллады и мир Эллинизма, то есть, сфера влияния Эллады и ее культуры, языка, науки. И у историков ветхих лет есть строгое разделение: вот римляне, вот эллины. Римляне говорят на латыни, эллины — на эллинском.

— Римляне на латыни… — нашелся Лукас.

— Ну это игра слов. Рим стоял в регионе Латиум[1], от которого и пошло название языка. В землях Латиум бытовала лингва латина. Тут так же, как и в лаконичности, что вышла из Лаконии, центром которой являлась Спарта.

— Странные вопросы вас тревожат, Государь. — осторожно произнес Метохитес.

— Однажды один умный человек сказал: «Другого народа у меня для вас нет», когда чиновники стали нос воротить, дескать, народ не тот и с ним каши не сварить. У меня же ситуация намного хуже. У меня народа нет вовсе.

— Как нет?

— А вот так. Я сколько ни думал, никак не могу понять каковы же признаки римлянина. Чем он отличается от иных народов. Кроме того, вы ведь и сами знаете, как сейчас стало мало людей, что говорят на эллинском. На любом из эллинских. А ведь из-за этого языка нас все вокруг зовут не ромеями, а эллинами…

— Разве это нас должно тревожить? Пусть болтают.

— Собака лает, караван идет?

— Именно так. — кивнул эпарх.

— Но разве нам самим не стоит ответить на эти вопросы? Хотя бы для себя?

— Можно, а зачем?

— Понимаете… без имперского языка империи не построить. А у нас людей, которые владеют эллинским — кот наплакал. Вообще. И у нас, и за пределами державы. Вместо римлян, говорящих на эллинском, у нас славяне, османы, арабы и иные народы. Так, например, почти вся Румелия заселена сплошь славянами. И среди них уже сейчас эллинский язык даже элиты не знают. Даже богослужение перешло на их языки. А что в Анатолии? Да то же самое. Только не славяне, а турки всякие[2] и армяне. А нам нужны люди. Много людей. Ибо в них настоящая сила. И как быть?

— Не знаю, — нахмурился и потупился Деметриос.

— В свое время империя перешла на эллинский язык из-за того, что Левант и Египет с Магрибом были утрачены. А на тех землях, что остались под рукой императора, именно эллинский язык доминировал. Сейчас же…

— Тоже самое. В землях под вашей рукой эллинский язык — основной.

— Но мы же не можем сидеть в этих «коротких штанишках»! Надо отбивать обратно наши временно утраченные земли!

Эпарх и мегадука переглянулись встревоженно.

— Понимаете? Отбивать! А там что? На Балканах сплошь славяне. Что, нам переходить на славянский язык?

— Нет, конечно.

— Почему же «конечно»? Вот вы два самых толковых моих советника и сенатора ответьте мне — как разумнее поступить?

Они промолчали.

Снова.

Но император и не требовал ответа прямо сейчас. Он их уже достаточно хорошо знал, чтобы биться о заклад — вечером же, максимум завтра весь их возрожденный сенат окажется вовлечен в обсуждение этого вопроса.

Кулуарно.

Однако Метохитес удивил, он внезапно решил продолжить диалог:

— А такое ранее случалось? — спросил он.

— В какой-то мере. — уклончиво ответил Константин.

— В какой?

— Что конкретно? О чем вы? — оживился Лукас.

— Понимаете… Во времена ранней империи державу сотрясали страшные гражданские войны и бедствия: моровые поветрия и многочисленные вторжения варваров. Из-за чего ко времени Константина Великого сложилась очень интересная ситуация, близкая к нашей.

— Близкая⁈ У нас же упадок! А тогда были годы наивысшего расцвета! — ахнул эпарх.

— Да, близкая, но мы ведь не о расцвете. Италия оскудела людьми, истощенная бесконечными войнами и мором. Через это не только выходцев из Латиум, но и даже просто италиков стало очень мало. Критически мало. Римская империя же была населена разными кельтами, многие из которых не разумели друг друга, германцами, иллирийцами, фракийцами, эллинами, армянами, сирийцами, иудеями, египтянами и прочими. Десятки и десятки, быть может, и сотни всяких народов. И все они говорили на своих языках. Но все это была — Римская империя.

— Но как? Вы же сами говорили… — нахмурился Метохитес.

— Рим — это право и язык. То есть, несмотря на всю эту пестроту, латинский язык оставался языком власти, закона и армии. Латынь выступала как некий lingua franca, то есть, инструмент универсального общения.