— Латынь… нам не простят.
— Не простят, — согласился император. — А кто?
— Народ.
— А кто управляет народом? Кто вкладывает в их головы и уста подобное мнение?
Оба сподвижника поморщились.
Константин, конечно, утрировал. И без Афона хватало источников недовольства. Однако свет клином сходился именно на этом полуострове. Снова… Опять…
[1] Лациум это современное название, так-то Latium. В архаичном прочтении так никакого «ц» не было. «ц» это русская огласовка вероятно через польское искажение вульгарной латыни, в которой ti перед гласным стало читаться как ts. В архаике Latium читался как «Ла-ти-ум» с ударением на первый слог.
[2] Здесь под «турки всякие» подразумеваются тюркские народы.
Часть 3
Глава 3
1450, декабрь, 27. Эдирне (Адрианополь)
Мурад выглядел скверно.
Плохое здоровье последнее время сказывалось все острее и острее. А тут — дела. Острые. Из-за чего обычно уравновешенный и спокойный Мурад казался изрядно раздраженным.
— Повелитель! — начал было бормотать перепуганный иерарх болгарской церкви.
— Помолчи, — поморщившись, произнес Мурад, а потом, повернувшись к великому визирю, спросил: — Что там случилось?
— На семь крупных православных храмов Румелии в ночь перед Рождеством было прибито воззвание. И оно же разбросано по округе в изобилии.
— Воззвание к кому? — поинтересовался Мехмед вклинившись.
— Оно было обращено к прихожанам, дескать, негоже подчиняться не христианским властям, ибо сие ведет лишь к погибели души. Особенно тем, которые грабят храмы и присваивают пожертвования честных христиан.
Мурад мрачно посмотрел на представителей духовенства болгар и сербов.
— Повелитель! — спешно затараторил один из них. — Мы тут же выступили с осуждением! Это совершенно немыслимо! Безумие!
— Да!
— Да! — закивали остальные.
— Кто воззвания распространял? Вы уже выяснили? — помассировав виски, спросил Мурад.
— Мы не знаем! Это случилось глубокой ночью!
— Константин… — процедил Мехмед. — Точно он!
— На Святой Софии тоже прибили такое воззвание.
— А там зачем? — удивился наследник.
— Туда ведь много православных на большие праздники ходит из наших земель. — осторожно заметил один из болгарских иерархов.
— И что Константин? — тихо спросил Мурад.
— Незамедлительно выступил с решительным осуждением. Назвав тех, кто распространял эти воззвания безответственными мерзавцами, которые ради доли пожертвования готовы погубить многие тысячи простых обывателей.
— Едко, — усмехнулся Мурад.
— Константин просто пытается отвести подозрение от себя, — уверенно произнес Мехмед.
— И что заставляет тебя так думать, сынок?
— Отец, я чую — это он.
— Повелитель, — осторожно произнес болгарский клирик, тот самый, который лидировал среди присутствующей группы священников, — вы позволите?
— Говори.
— Воззвание очень похоже на проповеди, которые обычно читали монахи Хиландара.
— Что ты такое говоришь! — взвился один из сербских иерархов.
— Как у тебя язык повернулся такое сказать! — тут же подключился второй серб.
И завязалась короткая, но сочная перепалка.
Ее было хотели прекратить, но Мурад жестом не допустил этого и внимательно смотрел, а главное — слушал. Ибо сербы с болгарами сцепились не на шутку. Последние прямо обвиняли сербов в том, что они воду мутят и разводят смуту. Ну и в ответ тоже летели весьма острые слова.
— Довольно, — тихо произнес султан, у которого от этого галдежа разболелась голова.
И сразу установилась тишина.
Минута.
Все ждали, отлично поняв остроту момента.
— Ты все еще думаешь, что это Константин? — наконец, после длительного молчания, поинтересовался Мурад у сына.
— Теперь уже и не знаю. Ему подобное выгодное, но и у них, — кивнул наследник на священников, — вражды промеж себя хватает.
— А ты что скажешь? — спросил устало Мурад у Халил-паши.
— Я считаю, что нужно провести обыски в монастырях Святой горы, — мрачно произнес великий визирь. — Полагаю, что они заигрались.
— Обыски? Это… интересно. — кивнул султан, а потом поинтересовался у представителей духовенства. — Надеюсь, вы не против?
— Нет!
— Нет!
— Конечно, нет! — загалдели они.
— Ну вот и славно. Сынок. Бери янычар и немедленно выступай к Святой Горе. Если кто откажется подчиниться моей воле, ты знаешь, что делать.
— Да, Повелитель. — порывисто произнес Мехмед.
* * *
Император стоял у окна и думал.
Скоро должен был прибыть Джованни Джустиниани. И… это наводило его на мысли о том, что выходка байло Венеции чуть было не сломала хрупкий каркас компроматов…
Французские короли находились в очень сложных отношениях со своей элитой. Да, не настолько жуткой, как перед началом Столетней войны[1]. Но их власть была крайне ограничена высшей аристократией. Влияние же их базировалось на модели арбитра и гаранта.
Этакий смотрящий.
Поэтому при правильной подаче даже несколько писем могли уничтожить их репутацию. В духе истории о графе де Морсер из «Узника замка Иф».
Не из-за высокой морали общества.
Нет.
А из-за модели власти, которую выстраивали короли Франции в рамках консенсуса, выработанного за годы Столетней войны. И враги этого правящего дома молчать не станут. Раздуют и раструбят на всю округу. Особенно Габсбурги и Плантагенеты, ну, то есть, их боковые ветви.
Почему не били ранее? Ведь в обществе с самого того суда постоянно обсуждали тамплиеров. Это факт. Но совсем иначе. Из-за грамотной подачи вопроса даже спустя двести лет краеугольным камнем были преступления ордена. «Пережевывали» именно их: глубину, характер, разумность наказаний и так далее, полностью выводя за скобки фундаментальные причины кризиса.
Константин же мог их ввести в повестку. «Загружая» в местную реальность смыслы из куда более поздних и циничных эпох. С ОЧЕНЬ тяжелыми последствиями не только для королевского дома, но и всей Франции…
С Папой все обстояло еще «веселее».
Положение Святого престола было крайне шатким или можно даже сказать — зыбким. После дискредитации Авиньонским пленением и католическим расколом с толпами Пап и Антипап курия утратила большую часть своего морального авторитета. Особенно в делах международного аудита и посредничества.
Падение тамплиеров и гибель государств крестоносцев также умудрились приложить по репутации Папы самым сокрушительным образом.
Комплексно же Рим скрипел и шатался.
Как в глазах рьяно верующих, что видели в каскаде грандиозных провалов кару небес. Так и в умах гуманистов Ренессанса, ставших весьма критично оценивать католические институты и открыто их критиковать.
На самом деле это началось раньше.
Еще в Англии XIII века и Богемии XIV. Но последние десятилетия взлет этого давления нарастал особенно быстро. Прямо в параллель со стремительной потерей ресурсов у курии.
Французы начали законодательно отделяться от Рима, выстраивая суверенную церковь. В Священной Римской империи бардак и неустроение почти что парализовали все: не только выкачку денег и применение местного влияния. Пиренейские же королевства еще толком не оправились от реконкисты.
Все это в комплексе чудовищно било по Риму. Вынуждая того вести себя предельно осторожно, находясь в постоянном поиске инструментов легитимации. То есть, побед. Успехов. Их ведь остро не хватало.
И история с экспертизой в Болонье акта о приеме унии показал предел возможности курии. Святой престол попросту не мог противостоять подобным ударам…
