Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

Сам Грек сидел сбоку, развалившись на лавке, и вид имел до того довольный, будто пришёл не на опасный сговор, а на даровое представление. Поймав взгляд Волка, дед ему подмигнул.

Они заняли места как уговорено. Бес скользнул к двери, привалился спиной, скрестил руки и растянул губы в ухмылке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошель. Волк прошёл за спину Кормчему и встал горой, заполнив собой пол подвала. Положил ладонь на топор и обвёл купцов медленным взглядом.

В подвале повисло напряжение.

Ярик вышел вперёд. Спокойный, в простом кафтане посреди всего этого сукна и серебра.

Первым не выдержал самый дородный из троих — краснолицый, с проседью в бороде, с цепким и злым взглядом.

— Ты кого привёл, старый хрыч? — рявкнул он, глядя на Грека. — Ты мне серьёзных людей сулил, наёмников. А это что? Лесная рвань, тати болотные! Да эти трое Зуба испугаются раньше, чем он за топор возьмётся. Я из-за этого ночью под пристань полез?

Волк не стал ждать кивка.

Он сделал один шаг вперёд, навис над столом и над краснолицым. Рука легла на топор, чтоб все видели, и уже прикидывал как станет его убивать.

Купец поперхнулся на полуслове. Краснота сползла с его лица, оставив серость. Он отшатнулся на лавке, и слова застряли у него в глотке.

В подвале стало очень тихо.

Ярик не ответил сразу. Он дал тишине повисеть ещё немного — на один вдох дольше, чем краснолицый мог вынести. А потом снял с рукава невидимую пылинку, будто на плечах у него было не сукно за медяк, а княжье одеяние с горностаем. Выдвинул стул. Сел. И только тогда поднял глаза.

— Сядь, — сказал он горлопану. — И не кричи. Громче всех кричишь, потому что тебе страшнее всех. Вон у тебя на пальце светлая полоска — там перстень был. На прошлой седмице был, нынче нет. Заложил? — Ярик чуть подался вперёд. — А орёшь, чтоб за криком не углядели, как руки трясутся.

Краснолицый сунул руку под стол да поздно.

Ярик перевёл взгляд на второго.

— Потеешь? Вроде не душно тут и прохладно. Страшно тебе? С того утра, как Зубовы псы зашли к тебе в лавку и назвали цену. С тех пор и не сохнешь.

Тот сглотнул.

Тощий, с лисьим лицом, в разговор не лез. Он был единственный, кто молчал. На него Ярик глянул последним.

— А ты считаешь. Сидишь и прикидываешь не выйдет ли дешевле продать нас Зубу сегодня же, чем с нами связываться. — Он помолчал. — Не выйдет. Я посчитал раньше тебя.

Лисьемордый поднял глаза.

Ярик откинулся на стуле и оглядел всех троих.

— Рты закройте, господа. С открытыми вы похожи на ту рыбу, которой вас ещё не скормили.

Никто и слова не нашёл в ответ.

— Вы звали меня убить Зуба. Не стану. Зуб — это хвост. Отрубишь — голова отрастит новый. А головы, что вами правит и Зуба направляет, вы и в лицо не видели. Носите ей серебро каждый вечер и не знаете даже, кому кланяетесь. — Он усмехнулся одним углом рта. — Зато я знаю.

В подвале перестали дышать.

— Топор — это для мясника, — голос его упал почти до шёпота. — Размахнулся, кровищи по локоть, а виноватого не сыскать, и тебя же на кол посадят. Я не топор вам принесу, а одно имя и доказательства такие, от которых не отбрешешься. Их хватит, чтоб перерезать ему горло и не пролить ни капли. Резать голову будете сами. В совете, по закону — как и подобает знатным людям. — Он поднялся. — Зуба со сворой заберём себе. С ним у нас свои счёты.

Волк навидался, как ломают людей. Видел, как Бурилом одним взглядом гасил бунт. Волк и сам вгонял в дрожь матёрых рубак. Но чтоб так — не тронув пальцем и голоса не подняв. Тремя горстями слов уложить троих тёртых торгашей на лопатки, будто сопляков, — такого он не видал.

Ярик не просил и не торговался. Он сидел в их тайном подвале и держал всех за глотку крепче, чем Волк держал бы топором.

Краснолицый облизнул губы и выдавил, уже без капли спеси:

— Чего ты хочешь за это, лесной? За доказательства, что хозяина Зуба свалят.

Ярик не ответил сразу.

Краснолицый ждал, тяжело дыша. Пот тёк у него по вискам, и он отёр лицо рукавом дорогого кафтана, даже не заметив, что мажет сукно.

— Сколько? — выдавил он наконец. — Говори цену, лесной. Чего хочешь за это имя? Серебра? Долю с пристани? Проход без мыта по всей реке? Назови — столкуемся.

В голосе у него была уже не спесь, а надежда и Волк понял, что купцу полегчало. Цена — это понятный разговор. Торговаться он умеет, серебро у него есть. Дай ему заплатить — и страшный гость обратится в обычного, с которым ударили по рукам и разошлись.

Ярик посмотрел на купца, как смотрят на дитя, что суёт тебе горсть камушков, приняв их за деньги.

— Убери серебро, — сказал он. — И склады свои убери, и проход. Ничего этого мне не надо. По товару я уже сговорился, с кем надо. Мне хватит.

Краснолицый запнулся. Надежда в его глазах дрогнула. Человек, что не берёт платы, страшнее того, кто дерёт три шкуры, — потому что непонятно, чем его кормить и чем от него откупиться.

— Тогда… чего? — пробормотал он.

Ярик отступил от стола на шаг. Будто разговор был кончен и сделка решена, а потом негромко обронил:

— Вы мне будете должны.

Тишина.

— Когда-нибудь я приду. Может, через год, может, завтра поутру. Попрошу об услуге и вы её окажете. Сделаете то, что мне будет нужно. — Он обвёл их взглядом. — Вот и вся цена.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как капает вода со свода.

Купцы переглянулись. До них медленно доходило, что просил Кормчий. Тёртые, прожжённые барыги сразу уловили суть — открытый долг страшнее любой цены. Цену заплатил — и свободен. А долг без цены — это удавка, которую можно затянуть когда угодно и насколько угодно.

В углу довольно захихикал Грек. Он один тут веселился — сидел, обхватив колено, и глядел на купцов, как кот на трёх мышей разом.

— Соглашайтесь, голубчики, — каркнул он. — Я бы на вашем месте давно согласился. Этот своё всё одно возьмёт. Так уж лучше по-доброму.

Выбора у них не было, и они это знали. Нож Зуба уже стоял у горла, и протянутая из тьмы рука была единственной, за которую можно ухватиться.

Краснолицый сглотнул и хрипло выдавил:

— Только при условии, что не будет урона нашему делу, нашим семьям и нашей чести.

— Я не настолько жесток, — Ярик улыбнулся такой улыбкой, что Волк бы ей не поверил.

— Тогда по рукам, — троицу чуть отпустило.

Ярик кивнул, словно купил воз репы, а не души трёх богатейших людей города. Развернулся и пошёл к выходу.

Бес у двери молча отступил. Волк двинулся следом.

Он-то думал, что повидал всё. Наёмник берёт плату серебром — отслужил и волен. Тать берёт силой — пришёл, отнял, ушёл. Так был устроен мир, который Волк знал. А этот человек не взял серебра и силой ничего не отнял. Он взял в кабалу богатых людей Устья одними словами «вы будете мне должны». И они согласились, потому что деваться некуда. Никто им не принесет голову врага на блюде.

Глава 21

Двор Третьяка просыпался неохотно, в сером речном тумане.

Бес с Клещом вернулись с раннего торга, едва над крышами посветлело. Притащили полную рогожу горячих калачей, копчёной рыбы, пучок зелёного лука и квасу. Свалили всё на лавку под навесом, и двор сразу налился духом печёного хлеба.

Ватага навалилась на еду без церемоний. Калачи рвали руками, рыбу делили ножом, лук хрустел на зубах.

Я пил квас и смотрел на своих. Волк в третий раз пробовал пальцем лезвие топора, хотя точил его с вечера. Бугай ел слишком жадно, как перед дальней дорогой. Лыко крутил в пальцах нож да косился на ворота.

Перед делом всегда так. Я знал это, потому что и сам нервничал.

Тишину сломал Гнус. Он поднялся с лавки, держа халат на вытянутой руке, будто дохлую крысу.

— Опять в эту парилку лезть, — вздохнул он.

— Лезь-лезь, Касим, — Бес ухмыльнулся. — Тебе идёт. Богатый, важный, рожа кислая — вылитый купчина.

— Рожа кислая, потому что в этом тряпье преть. — Гнус через голову натянул халат, завозился с поясом. — Вам хорошо, в портках бегать, а я тут как сом в коптильне.