Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей

Смирнов тронул его за плечо.

— Отпускай, Миша. Всё.

Седых разжал руки и выпрямился. Его лицо в сумерках казалось неподвижным, но я видел, как часто он моргает.

Недвигин снял фуражку и обвёл взглядом собравшихся.

— Товарищи, — проговорил генерал негромко, но его голос услышали у всех машин. — Сегодня мы хороним бойцов Красной Армии. Двое из них умерли от ран, полученных в бою. Сержант Анатолий Платов погиб, спасая своих товарищей. Он не отступил, не спрятался за чужими спинами и выполнил свой долг до конца. Говорить здесь больше нечего. Мы довезём раненых к своим и продолжим сражаться. Это будет лучшей памятью о погибших.

Он надел фуражку и отступил.

Могилы быстро засыпали, на свежих холмиках установили пятиконечные звезды, связанные из веток. Когда работа закончилась, стало совсем темно. Люди разошлись без команды. Медики вернулись к раненым, водители устроились возле машин, разведчики начали проверять оружие. Я решил пойти к броневику, но тут рядом появился Зимин.

— Иди спать, Вовка, подъём в четыре — устало велел он. — Наши на сеновале пристроились.

— Сейчас сполоснусь и лягу. А ты?

— Я отведу смену к посту у дороги, и тоже лягу. Смирнов уже распределил ночные смены. Нас не трогают.

— Неожиданная забота, — усмехнулся я. — А Панкратова кто сменит?

— Комдив велел Метёлкина в башню посадить. Мол, пора бы ему изучить трофейную матчасть, — вздохнул Зимин. — Так что Матвей сейчас адъютанта обучит и тоже спать пойдет.

— И ты от такой замены не в восторге?

— Мое мнение не спросили, — мотнул головой сержант и ушёл к сараю, а я направился к колодцу.

Двор почти опустел. Возле колодца два водителя отмывали котлы. Метёлкин уже возился в башне броневика, пытаясь освоиться. В окне избы горел слабый свет керосиновой лампы, оттуда доносились приглушённые голоса врачей и тихие стоны.

Я поднял полную бадью, снял гимнастёрку и майку, повесил на плетень, поставил автомат рядом, в пределах вытянутой руки, и опрокинул бадью на голову. Вода оказалась ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно втянуть воздух и сразу прогнала остатки сонной одури. Я начал смывать пот, пыль, засохшую кровь и грязь, въевшуюся в ладони.

— Вы же простудитесь! — раздался за спиной женский голос.

Я обернулся. Возле колодца стояла Катя Соболева с двумя пустыми вёдрами. Косынку она сняла, тёмные волосы были собраны на затылке, но несколько прядей упали на лоб. В слабом свете из окна её лицо казалось бледным и ещё более уставшим.

— Решил впервые за сутки стать похожим на человека, — усмехнулся я.

— Пока сходство получается приблизительным, — улыбнулась в ответ Катя и поставила вёдра на землю. — Вам никто не объяснял, что к обливанию холодной водой надо привыкать постепенно?

— Объясняли. В детстве. Я не слушал.

— Заметно.

— А вы пришли читать мне лекцию или за водой?

— За водой, — отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. — Но лекция вам тоже не повредит.

Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.

Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.

— У вас пальцы дрожат, — нахмурилась она. — Вы замерзли?

— Нет, это нервное, — пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. — День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков — и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках

— Володя, это не смешно, — строго произнесла Катя. — Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому — то одолжение.

— Себе и делаю, — вздохнул я.

Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда — то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.

— А вы когда отдыхали? — поинтересовался я.

— Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, — призналась она. — Раненый рядом застонал, и я проснулась.

— Значит, вам тоже пора спать.

— У нас двое совсем тяжёлых. Борис Львович разрешит лечь, когда закончим перевязки.

— И после этого вы учите меня беречь здоровье.

— У меня работа такая, — возразила Катя. — Я не могу оставить человека с открывшейся раной.

Катя посмотрела в сторону могил.

— Сегодня мы потеряли еще двоих. А конца нашему путешествию не видно. Правда, что местные подсказали дорогу через болото?

— Да. Завтра мы пойдем ее проверять.

— Вы думаете, мы выберемся к своим? — спросила она, опустив глаза.

— Обязательно! — твердо сказал я.

— Неужели вы сами в это верите? — она вскинула на меня глаза и несколько секунд вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь обнаружить следы вранья.

— Обязан верить.

— Это не ответ.

— Другого нет, Катя.

Она опять опустила голову и некоторое время молчала.

— Я боюсь, — неожиданно призналась она. — Не врагов. Боюсь открыть глаза в кузове и понять, что человек, которого держала за руку, умер, а я не заметила. Боюсь, что мы будем ехать ещё несколько дней, и у нас закончатся бинты. Боюсь заснуть, потому что за это время кому — то станет хуже.

— Вы делаете всё, что можете.

— Этого мало.

— На войне всегда всего мало, — сказал я. — Патронов мало, времени мало, людей мало. Даже если отдашь всё, выясняется, что требовалось больше.

— Очень утешительно, — слабо усмехнулась Катя.

— Я плохо умею утешать.

— Я заметила.

— Зато могу принести воду.

— Вот это действительно полезный талант.

Я поднял из колодца еще одну бадью и наполнил второе ведро. Катя встала, взялась за обе дужки, но я забрал одно. Мы дошли до крыльца. Свет из щели под дверью лёг на землю узкой полосой. Внутри кто — то негромко стонал, Рябинин требовал санитара держать крепче, Аксинья Павловна своим глубоким контральто просила держать лампу выше.

Катя поставила ведро и повернулась ко мне.

— Утром уходите?

— Да. Проверим гать и вернёмся.

— Гать… А что это?

— Так называется дорога через болото, уложенная брёвнами.

— Будьте осторожны, Володя, — сжав кулачки, сказала Катя.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», — нахмурилась она. — Вернитесь.

— Есть, товарищ медсестра.

Катя улыбнулась и скрылась в доме.

Я вернулся к плетню, надел влажную гимнастёрку, забрал оружие и направился к уцелевшему сараю. Внутри пахло сухой травой, старым деревом и навозом. На сеновале лежал Панкратов, оглашая строение могучим храпом.

Я лёг рядом, пристроив автомат под рукой, и слегка ослабил ремень с подсумками. Сухая трава шуршала под спиной, через щели между брёвнами тянуло прохладой, снаружи доносились приглушённые голоса у дома.

Я собирался ещё раз прокрутить в голове завтрашний маршрут, но не успел. Мир погас раньше, чем я закрыл глаза.

Разбудили меня прикосновением к плечу.

— Вовка, подъём, — негромко позвал Зимин. — Уже рассвело.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Над головой чернели стропила сарая, рядом ворочался Панкратов, в дверном проёме стоял сержант. Тело ныло после сна, но голова стала ясной, а тяжёлая пелена усталости, сопровождавшая меня весь вчерашний день, исчезла.

— Сколько я спал? — спросил я, садясь.

— Почти шесть часов — ответил Зимин.

— Богато, — я удивленно помотал головой — первый раз после попадания на эту войну мне выпало столько времени на отдых.

— Не привыкни! — ухмыльнулся Зимин.

Мы выбрались во двор. Ночь уже отступила. Небо посветлело, над краем леса показался диск солнца, туман лежал вдоль опушки леса плотной полосой. Воздух был холодным и влажным. На траве блестела роса, от колодца тянуло сыростью, а в избе по — прежнему горел свет.