Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Генерал! О вас ходят слухи, как о человеке невиданного бесстрашия. Неужели вы совсем не боитесь смерти? — сверкая чудными очами, постоянно спрашивали меня первые столичные красавицы, а также девицы с завидным приданным, но лишь немногим краше Бабы-Бабарихи.

— Когда на Зеленых горах меня задела пуля и я упал, моя первая мысль была: «Ну, брат, твоя песня спета!» — ответил я, лучезарно улыбаясь дочери Милютина.

Елизавета красотой не блистала, но характером в папеньку, меня она выловила на очередном рауте у Абазы.

— Я отправлюсь с вами к текинцам сестрой милосердия! — твердо заявила она.

Знаю я, зачем сии «смолянки» жаждут отчаянных походов — женихов себе ищут.

— В кровище да грязище? Дочка военного министра? — искренне удивился Дядя Вася.

Что тут объяснять? Так принято в обществе.

— Миша, на два слова, — вытащил меня из «розария» баронесс и графинюшек мой старый однополчанин Дохтуров. — Тебе не кажется, что еще немного, и мы дружно полетим тормашками вверх?

— Лично я никуда лететь не собираюсь.

— А коли Россия полетит? И мы с тобой за компанию?

— Вздор! Династии меняются или исчезают, а нации бессмертны.

— Бывали и нации, которые, как таковые, распадались. Но не об этом речь. Дело в том, что, если Россия и уцелеет, мне лично совсем полететь не хочется.

— И не летай, никто не велит. Ты на запад смотри, а не под ноги, как бы оттуда нам всем не прилетело, — раздраженно выкрикнул я.

В душе попеременно, а порой сплетаясь, бушевали два чувства — гнев и раздражение. Гнев понятно, откуда взялся, но сильная досада… Как же все не ко времени — в голове-то все было подчинено подготовке войны с Германией, а тут эти «динамитчики», романтики с подпольных квартир. Мне казалось, что кто-то вцепился в полы шинели и с силой тащил назад, и нет никакой возможности справиться с этим тяготением.

Нет, я уже не тот, кто на Зеленых горах был готов умереть от бессильной тоски. И не тот, кто сбивал кулаки в кровь от обманутого патриотического чувства под Константинополем. И не тот, кто волком выть был готов от унижения Отчизны, ее жертв и ее знамен Берлинским Конгрессом. И уж точно не тот, кто всего лет десять назад шутки ради казнил по всем правилам петуха в Тифлисе. Я уже понял, что политика впилась в меня своими щупальцами и превратила в своего клеврета. Скобелев — это не просто генерал, он сверхгерой, символ, легенда. А это — политика.

— А что ты хотел? Взялся — тяни, генерал!

Мной активно интересовались сильные мира сего. Допускаю, что сперва приглядывались, щупали, как перебирают как приданое невесты опытные свахи, наводили справки, пытаясь понять, серьезный я человек или фанфарон, любитель жеста, красивой фразы и яркого действия. Одно дело — всенародная любовь, и совсем другое — Realpolitik. Сделать Игроком? Использовать в своих целях? Или срочно задвинуть в темный угол, чтоб не отчебучил чего похуже парижской речи?

Так сделать поспешила бы старая власть, люди вроде дипломата Шувалова, отжившие свой век, бессильные извне и внутри страны. Приди к власти либералы, мечтающие переустроить все одним мановением руки, я бы сам сбежал — мне с подобными господами не по пути. Но Бог хранит мою несчастную родину: взошла звезда Лорис-Меликова, вокруг него тут же сплотилась крепкая группа толковых единомышленников, и забрезжил свет в окошке. И все благодаря взрыву в Зимнем дворце. Одиннадцать жертв финляндцев не пропали даром.

В этом я убедился, когда в салон Нелидовой ворвался с хозяйским видом Лорис-Меликов и, подобно комете, оставляя за собой хвост из комплиментов, направился ко мне.

— Нам нужно переговорить, генерал.

Он избавил меня от назойливости паникера Дохтурова и увлек за собой в будуар Нелидовой, где каждая деталь буквально кричала о богатстве министра финансов. К нам тут же присоединился Абаза и его дама сердца, хозяйка салона.

Расселись.

Подали кофе — в этом доме самовары не в почете.

— Ваша принципиальность и решительность, Михаил Дмитриевич, в последних событиях, уничтожение верхушки террористов, включая негодяя Халтурина, произвели впечатление, — начал беседу Лорис-Меликов, отставляя на круглый стол недопитую чашечку. — Не скрою, вы нам импонируете. Но хотелось бы знать, как вы относитесь к либерализации общества, если одновременно мы сохраним сильную власть?

Все ждали моего ответа, но я не спешил. Вместо того, чтобы выкладывать карты на стол, я запустил камень в огород армянина Лорис-Меликова и молдаванина Абазы:

— Где вы видите пределы либерализации, о которой твердят наши конституционалисты? Выскажусь прямо: я не сторонник подобных личностей, людей слабых, иногда злонамеренных. Они всегда сердцем нерусские, ибо вещают о необходимости преобразований в ущерб нашей самобытности.

— О, это просто, мы не болтуны-либералы, — оживился Абаза, нисколько не смущенный моим намёком на нерусские корни. — Я человек дела, таковы же мои друзья. Мы мечтаем избавиться от мелочных стеснений, которые раздражают граждан и унижают власть. Закон! Его следует сделать шире, но исполнять неукоснительно. Только твердое соблюдения закона способно избавить нас от анархии.

Какой из Абазы человек, по городу ходили разные слухи — например, как ловко он устраивал личные дела, занимая государственные посты. Несомненно лишь одно — его баснословное богатство.

— Расскажите это, Александр Агеевич, Трепову или Комиссаржевскому в Оренбурге. Один приказывает сечь в тюрьме студента, другой на глазах у всех обирает как липку казаков-старообрядцев и ссылает их в Туркестан. Где наказание? Историю с Треповым замяли, и в него стреляет Засулич. А суд ее оправдывает! Вместо закона имеем приговор, которым общество ответило власти. Как вы с этим намерены бороться?

Лорис-Меликов помрачнел.

— Благодарю за подсказку, я назначу сенатскую ревизию в Оренбурге.

— И дружки-приятели Комиссаржевского его отмажут, — хлопнул я по ручке кресла. — Точно как интендантов, воровавших у солдат во время войны.

— Граф Милютин вцепился в них бульдогом, дни Великого князя Николая Николаевича на посту Главнокомандующего сочтены.

Я был удивлен в самом хорошем смысле, о чем и сказал.

— Великие реформы Государя, — продолжил откровенничать Лорис-Меликов, — освободили крестьянина, глубочайше преобразовали русское общество, а оно оказалось не готово к перемене. Забуксовало управление, порвалась связь образованных классов и власти, вот и получили жесткое противостояние, плеснувшее на улицы. Его нужно лечить — не одними виселицами и ссылками, а уступками не перешагнувшим черту благонамеренности. Мы называем это «диктатура сердца». Альтернатива ей — возвращение к старым порядкам.

Я почувствовал, что главного еще не сказано, что от меня ждут жеста лояльности.

— В делах гражданских не силен, скажу как военный: реформы в армии делают из солдата гражданина. Всякий шаг к старому будет против принципа уважения к личности. Этот принцип составляет главную силу нынешней армии, ибо он защищает солдат от произвола.

Сделал паузу, чтобы понять реакцию слушателей.

— Продолжайте, генерал, — с полным одобрением откликнулся Лорис-Меликов.

Мои слова явно задели тонкие струнки его военной души, я продолжил с еще большим энтузиазмом:

— Старые порядки ужасны, они делали из армии массу без инициативы, способную воевать в основном сомкнутым строем. А современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Что невозможно без солдата, который чувствует себя обеспеченным на почве закона.

Мои собеседники удовлетворенно закивали.

— Признаться, вы показали нам вопрос с неожиданной стороны, — проворковала Леночка Неклюдова, чье участие в беседе вряд ли сводилось к роли статиста. — Гражданин — это слово долго держали под запретом, мы все были подданными. Теперь же осталось закрепить его доступом разных сословий к выработке законов, которые они же будут соблюдать.