Да и почерк не их. Яд в кубке, донос, слушок о колдовстве, нож в спину где-нибудь в тёмных сенях… вот это по-московски. А стрела в беременную женщину средь бела дня, при свите регентши… Слишком мудрёно.
Теперь церковь.
Ей междоусобица нужна ещё меньше. Ослабнет княжество, придёт Литва. А с Литвой придёт уния, а с унией латинские попы и римская рука над митрополичьей кафедрой. Кириллу это надо? Не смешите! Церковь пережила Орду ровно потому, что умела ладить с любой властью в Москве… но именно с московской, а не с литовской. Рубить сук, на котором сидит вся кафедра, владыки не станут.
Вот только чуйка мою логику слушать отказывалась.
Потому что оставался вопрос, на который не отвечала ни одна из полочек. Цель я видел ясно… ослабить престол, рассорить меня с регентшей, развалить войско под Казанью, открыть дорогу смуте. Это читалось, как по писаному. Непонятно было другое.
Почему Алёна?
Для удара по престолу хватило бы стрелы в меня… Видимо, тот, кто выбрал мою жену, либо не мог дотянуться до меня самого… либо не хотел. Либо хотел не убить, а сделать больно. А это уже другое ремесло. Убийца работает по цели. По близким работает мститель… или человек, у которого счёт не к престолу, а лично ко мне.
Что-то не сходилось…
Стоило свернуть на Оку, в лицо тут же ударил встречный ветер.
Честно, шли тяжело. Парус помогал урывками… ветер больше гулял по реке, чем работал, и гребцы работали веслами от зари до зари. По берегам тянулись леса вперемешку с голыми, убранными полями. Сёла попадались часто. Чёрные курные избы, дымы столбами в холодном воздухе, у воды мостки и перевёрнутые на зиму лодки. Завидев наши стяги, мужики на берегу ломали шапки, бабы крестились…
Муром… древний город смотрел на реку с высокого берега… валы да потемневшие от времени стены, над которыми поднимались купола. На пристани догуливал последний осенний торг. Купцы спешили распродаться и разойтись по домам до ледостава. Мы взяли там свежего хлеба, рыбы и новостей на две копейки… из которых половина оказалась пересказом наших же собственных подвигов. Казань в этих байках брали то приступом с воды, то подкопом, а я, если верить одному словоохотливому рыбнику, чуть ли не первым на стены взобрался.
За Муромом потянулась Мещёра. Потом показались рязанские земли. Сёла тут стояли за частоколами, и частоколы эти ставили явно не от волков. Дикое поле было рядом… эти берега помнили татарские сакмы* (это пути (маршруты) передвижения татарских войск, а также главные дороги из Орды на Русь) лучше любой летописи.
А на восьмой день мы застряли.
Причиной тому стал перекат под левым берегом… кормчий клялся, что пройдёт… вода-то по осени малая, но… в общем, два учана прошли. Третий, гружённый тяжелее всех, влез брюхом в песок на самой середине и встал намертво.
Дальше пошла отлаженная работа. Сперва пробовали шестами: восемь мужей упирались в дно так, что шесты гнулись дугой. Учан не двинулся ни на пядь. Тогда начали разгружаться. Спустили лодки и полдня возили на берег бочки и мешки, пока судно не поднялось из воды на ладонь. Потом завезли лодкой якорь вперёд, на глубину, забили канат на ворот… и крутили, помогая с бортов шестами, а с берега — бечевой (троссами), в которую впряглись два десятка дружинников. Учан скрёб днищем по песку, ревел деревом, но полз. Только к сумеркам стянули. Слава Богу, корабли, ждавшие своей очереди, потом прошли без проблем.
Но радовались, правда, недолго. Ночью выяснилось, что на перекате разошёлся донный шов и судно набирает воду. Утром вытащили его носом на отмель, накренили, подведя под борт брёвна… и конопатчики залезли под днище. Щель забивали просмолённой паклей, деревянными лопатками уплотняя её в шов, сверху проходили горячей смолой из котла.
Работали до самого утра. Потом отдыхали. И в итоге полтора дня мы потеряли на этом перекате.
* * *
На той же стоянке, вечером, я подошёл к митрополиту.
Кирилл сидел у костра, поодаль от общего лагеря. Служки грели ему взвар и таскали лапник под ноги… владыка путешествовал скромно, но со вкусом.
— Мы можем поговорить, владыко?
— Конечно, боярин, — он повёл рукой на бревно рядом с собой.
Я сел. Кирилл, не оборачиваясь, шевельнул пальцами… и служек как ветром сдуло.
Какое-то время мы молчали.
— Скажи, владыко… — начал я. — Может, церковь располагает сведениями о том, кто убил Алёну?
— Так это и без церкви известно, — спокойно ответил Кирилл. — Стрелял рында из захарьинского рода.
— Владыко… — я повернулся к нему. — Мне кажется, ты понимаешь, о чём именно я спрашиваю. Исполнитель меня не интересует. Мне нужен тот, кто отдал приказ.
Вот теперь он долго смотрел на меня. И в какой-то момент тяжело вздохнул.
— Ничего не говорит в пользу того, что за этим рындой кто-то стоял, Дмитрий Григорьевич. Понимаешь, — добавил он, — ничего. Пойми, человек мог повредиться умом. Мог уверовать в наветы… про колдовство твоего рода по Москве болтали задолго до того дня, ты сам знаешь.
— И никто не приходил исповедоваться? — спросил я в лоб.
Пауза вышла короткой.
— Тайна исповеди на то и тайна, — покачав головой произнёс Кирилл. — Что поведано Господу у креста и Евангелия, то земле уже не принадлежит. Уста иерея запечатаны… ибо слова, сказанные на исповеди, слышит не человек, но един Бог. — Он сделал глоток из кружки. — Но скажу тебе иное, чтобы между нами распрей не было. Знай я, кто стоял за этим злодейством… того человека уже судили бы. Ибо дела церкви и престола идут рука об руку, и злоумышляющий на одно злоумышляет на другое.
— Я рад это слышать, владыко, — сказал я.
Мы посидели ещё немного, поговорили о казанском храме, о сейиде Мансуре… разговор шёл гладко, и оттого на душе становилось только неспокойнее. Я не мог придраться ни к одному его слову.
Но так не бывает… не могли убивцы продумать и исполнить всё настолько чисто. А значит, я спрашиваю не у тех, либо мне врут в глаза. И делают это очень хорошо.
Потому как пока всё было мимо.
Я поблагодарил митрополита за беседу, попрощался и пошёл к себе.
* * *
В шатре горела масляная плошка. Дети не спали… хотя по времени им полагалось видеть третий сон. Нува сидела между ними и даже не пыталась делать вид, что борется.
— А вы чего не спите? — спросил я.
— Они с тобой хотят спать, — просто ответила Нува.
Я огляделся. Всё уже было решено без меня… рядом с моей постелью (войлочная подстилка на лапнике, поверх овчины да льняное покрывало, а сверху медвежья шкура от ночного холода) лежали ещё две такие же, маленькие. Анфиса смотрела на меня, состроив просящие глазки, в то время как Аня просто тянула руки.
— Смотрю, сцена отработана неплохо, — проворчал я, и повернулся к Нуве. Хотел спросить, что наверняка на Алёне тренировались. Но в последний момент прикрыл рот.
Посмотрев на детей… в общем, возражать в таких условиях мог бы только человек с каменным сердцем. Я вздохнул, стянул сапоги и лёг посередине. Девчонки вцепились в меня с двух сторон.
— Сказку, — потребовала Анфиса.
— А про что?
— Про богатырей! Про город, где мы хлеб покупали… там богатырь жил, мне Ива сказала!
— Верно сказала. — Я устроил Аню у себя на плече. — Слушайте. В славном городе Муроме, в селе Карачарове, жил да был Илья… тридцать лет и три года сидел он сиднем на печи, а потом встал и стал сильнейшим богатырём на всей Руси. И были у него два побратима… Добрыня, что умом брал, и Алёша, что хитростью…
Рассказывал я неспешно. Про заставу богатырскую на краю степи. Про то, как повадился на Русь Змей о трёх головах… как жёг он сёла и уводил людей в полон, в свои горные пещеры, и как плакали по всей земле матери. Вскоре Аня засопела и следом провалилась в сон Анфиса.
Я замолчал и хотел уже гасить плошку, когда заметил, что Нува сидит у входа и смотрит на меня. Ждёт…
