— Нет.
Он снова становится лицом к машине. Разговор для него окончен не потому, что всё сказано. Потому что горячий металл важнее того, что ему хочется сказать ещё.
Гордеев переводит взгляд на Литвинова.
— А у тебя что под гимнастёркой?
Литвинов кладёт ладонь на тетрадь.
— Запись.
— Давай.
Литвинов не вынимает её.
— Там слова Иванова о повреждении. Число, время записи и моя подпись. Технического заключения нет. Подписи Трофимова нет.
— Я сказал: давай.
— Дам, товарищ капитан. Когда вы скажете, кому и куда она поступает. Страницу из тетради не вырву.
Гордеев смотрит на него долго. Литвинов держит плечи ровно, но большой палец ходит по краю обложки под тканью. Он боится. Просто точность у него сейчас сильнее страха.
— Иванов велел не отдавать? — спрашивает Гордеев.
— Велел.
— А ты?
— Я записал его слова. Запись моя.
Гордеев поворачивается ко мне.
Два дня назад я бы сказал, что приказ остаётся в силе. Ещё полчаса назад сказал бы.
— Он прав, — говорю я. — Там не акт. Откроете потом при нём. И при Трофимове, если речь пойдёт о технике.
Литвинов впервые смотрит на меня прямо. В его лице нет благодарности. Я не дал ему ничего. Только перестал отнимать.
— «Потом» у тебя будет много, Иванов, — говорит Гордеев. — Если сейчас это не загорится.
Рация у Зимина трещит.
Он сразу прижимает наушник к уху и отходит на два шага, чтобы наши голоса не били в микрофон. Шорох идёт длинный, с провалами. Потом сквозь него прорывается чужая речь.
— …земля… вынужденная… дайте полосу… повторяю…
Зимин поднимает руку.
Мы замолкаем.
— Борт, повторите, — говорит он в тангенту. — Кагул слушает.
Теперь голос приходит яснее. Мужской, сорванный, будто человек говорит не ртом, а всей грудью.
— Кагул, иду на вынужденную. Нужна полоса. Полный пробег. Приём.
Никто не смотрит на рацию. Все смотрят на нашу машину.
Она ушла влево от оси, но не освободила землю. Нос стоит на мягком участке, левое крыло висит над бороздой. Хвост и правая плоскость режут край полосы. Если чужой борт пойдёт ровно, он нас минует только при условии, что не понадобится ни одного лишнего шага земли.
Вынужденная посадка таких условий не принимает.
— Положение? — спрашивает Зимин.
В ответ приходит треск. Потом два слова:
— На подходе.
— Причина?
— Не до причины. Полосу дайте.
Зимин закрывает микрофон ладонью.
— Слышали.
Гордеев уже идёт к кромке. Не пересекает границу Бондаренко. Становится на последнем сухом пятне и смотрит вдоль полосы, туда, где суглинок сереет и упирается в низкий край поля. Света там меньше с каждой секундой.
— Трофимов! — зовёт он.
— Нельзя тянуть, — отвечает тот прежде, чем Гордеев задаёт вопрос.
— Мне нужен срок.
— Не дам.
— Пять минут есть?
— Не знаю.
Гордеев сжимает челюсти. Он привык получать от людей числа, даже если числа плохие. Трофимов не даёт ему ни хорошего, ни плохого. Оставляет только границу.
— Если возьмём за хвост и развернём? — спрашивает Гордеев.
— Не знаю, что держит машину. Колесо, стойка или земля. Потянете — может лечь крылом. Под капотом горячо. След не проверен.
— Если не возьмём, на неё сядут.
— Вижу.
Бондаренко подходит на шаг ближе к Гордееву.
— Людей к борту не дам, пока Трофимов не скажет.
Гордеев резко поворачивает голову.
— Я командую здесь.
— Командуйте мной. Я и отвечу. Но руками людей в горячую машину не полезу.
На слове «людей» он смотрит на меня.
Я понимаю, чего от меня ждут. Не приказа. Не геройства, которое снова назначит цену другим. Только выбора, кому принадлежит граница.
— Бондаренко прав, — говорю я. — Без Трофимова не двигаем.
Гордеев смотрит так, будто я ударил его же командой.
— Полчаса назад ты без Трофимова двигал.
— Поэтому сейчас — нет.
— Удобно научиться на полосе.
— Неудобно.
Правое колено начинает дрожать. Я переношу вес на левую ногу. Гордеев замечает, но не опускает глаз. Сейчас нога не освобождает меня ни от одного слова.
Рация снова оживает.
— Кагул, полоса свободна?
Зимин не отвечает. Смотрит на Гордеева.
В его руках чужое время. Он может передать только то, что ему скажут. Освободить землю голосом нельзя.
Гордеев делает вдох.
— Зимин, запроси тягач к дальней кромке. К машине не подходить до команды Трофимова. Пожарных туда же. Бондаренко, никого за границу. Литвинов, смотри подход и докладывай, как только увидишь борт.
Литвинов вынимает руку из-под гимнастёрки. Тетрадь остаётся на месте.
— Есть.
Он идёт к кромке поля, но в трёх шагах останавливается.
— А что отвечать борту?
Вопрос обращён не к Зимину. К Гордееву.
Капитан смотрит на хвост нашей машины, на осевшую стойку, на Трофимова у открытого капота. Потом на меня.
Дисциплинарный разговор исчезает с его лица. Не прощён, не закончен — отложен туда, где есть бумага и время. Здесь остаётся только чужой самолёт, которого мы ещё не видим.
— Отвечай правду, — говорит он Зимину. — Полоса занята. Расчищаем. На посадку без подтверждения не заходить.
Зимин передаёт слово в слово.
Эфир молчит.
Трофимов снова наклоняется под капот. Светлая крошка исчезла у него в сложенной перчатке. Он пальцем показывает Бондаренко на тёмный след под машиной. Бондаренко подбирает с земли сухой ком суглинка и кладёт рядом со следом, отмечая границу. Никто из них не ускоряется оттого, что мы смотрим.
Я вижу стремянку. До неё десять шагов и рука на плече Трофимова. Если забраться, открыть кран и мотор ещё раз ответит, можно попробовать вывести хвост тягой. Можно довести уже сделанное до конца и заплатить одной машиной вместо чужой.
Тело делает первый шаг раньше головы.
Трофимов выпрямляется.
— Куда?
— В кабину.
— Нет.
— Если мотор даст малый ход…
— Не знаете, что он даст.
— Он сядет в нас.
— А вы опять решили, кто полезет внутрь?
Он говорит без громкости. От этого вопрос входит глубже.
Я смотрю на стремянку. На открытую ладонь Трофимова. Он не хватает меня и не заслоняет путь. Просто стоит у машины, за которую отвечает до тех пор, пока сам не скажет иначе.
— Я один, — говорю я.
— Машина не бывает один.
Сзади Гордеев произносит:
— Иванов, стоять.
Приказ ясный. Без «могу», без «не запрещаю», без срока, который можно повернуть другой стороной.
Я останавливаюсь.
— Это моё решение, — говорит Гордеев. — В машину не лезть. Ждём тягач и слово техника. Если придётся освобождать полосу иначе, прикажу я.
Бондаренко переводит взгляд с него на меня. Трофимов снова опускается к капоту. Литвинов у кромки разворачивается лицом к серому концу поля.
Каждый получил то, что требовал. Никто не получил времени.
Рация трещит так резко, что Зимин вздрагивает.
— Кагул, я вас понял, — говорит чужой голос. — Подтверждения ждать не могу.
Зимин нажимает тангенту.
— Борт, полоса занята. Повторяю: занята.
Шорох съедает половину ответа. Последние слова остаются чистыми:
— Вижу поле. Иду на прямой.
Глава 19
— Зимин, не говори ему «свободна», — произносит Гордеев.
Я стою у крыла, там, куда Гордеев отвёл нас от люка. Литвинов — у моего плеча, Зимин с полевой рацией — ближе к кромке, Трофимов — у приоткрытого капота. Стремянка осталась у борта, в десяти шагах; прямой путь к ней идёт вдоль тёмного следа на земле.
Тангента уже у рта радиста. Он не отводит её, только ждёт, пока треск выпустит чужой голос. За моей спиной щёлкает горячая обшивка проверочного борта. Один сухой щелчок, второй. От машины тянет горячим металлом и маслом. Она остывает медленнее, чем к нам идёт другая.
