За серой стеной ещё работает мотор или крутится винт. Звук ходит из стороны в сторону, меняется и никак не превращается в ясный факт.
Зимин прижимает чашку к уху.
— В эфире ничего.
— Восемь? — спрашиваю я.
Литвинов называет не число, а фамилии:
— Иванов. Литвинов. Зимин. Трофимов. Гордеев. Бондаренко. Журавлёв. Костенко. Все здесь.
За пылью может гореть машина. Могут лежать люди. Может ещё вращаться винт, которого мы не видим. Само касание осталось за проверочным бортом, и назвать посадку завершённой пока нечем.
Бондаренко держит ладонь поднятой.
И мы ждём его следующего слова.
Глава 21
Пыль ударяет в нас сухой волной.
Тимка щурится, но огнетушитель не выпускает. Федя удерживает свёрнутый рукав. Бондаренко стоит перед ними с поднятой ладонью. За серой стеной уже ничего не видно — ни хвоста, ни крыла, ни человека.
— Огонь? — спрашивает Гордеев.
— Не вижу, — отвечает Бондаренко.
— Значит, огня не видел никто.
Зимин прижимает наушник.
— В эфире пусто. За пылью звук: то ли мотор, то ли винт на выбеге.
— Только звук, — говорит Гордеев.
— Только звук.
Трофимов берёт с земли деревянную рейку и кладёт поперёк короткого прохода между нашим ДБ-3Ф и полосой.
— Сюда не ходить. Там горячая машина и след под крылом. Обход — снаружи капонира, когда земля будет видна.
Я смотрю на длинный путь. Пыль уже съедает его с дальнего конца.
— Пока не виден — никто не идёт, — говорю я.
Литвинов раскрывает тетрадь.
— Что писать?
— Чужой борт ушёл за проверочную машину. Слышали два удара и скрежет. Машина скрыта пылью. Касания, огня и людей не наблюдали.
Он пишет быстро, не поднимая головы.
— Состав?
— Восемь на месте, — отвечает сам и перечисляет: — Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко.
Ветер тянет завесу вдоль поля. На ближней стороне из неё проступает бочка, которую мы откатили от крыла. Под круглым боком видна короткая свежая отметина: светлый край, тёмная середина.
— Отметина, — говорит Литвинов.
Трофимов вытягивает рейку, но до следа не достаёт.
— Свежая? — спрашивает Гордеев.
— Край ещё не запылён, — отвечает Трофимов. — От чего — не видел.
Зимин поднимает свободную ладонь.
— За завесой опять изменился звук.
— В разные строки, — говорю я Литвинову. — Звук у Зимина. Отметина на земле. Связи между ними никто не видел.
Литвинов оставляет между строками пустое место.
Пыль снова ползёт к бочке. Через минуту она закроет и отметину, и начало обхода.
— Бондаренко, короткой водой можно прибить пыль на открытой земле? Не за завесой — здесь, перед нами.
Он смотрит на рукав, потом на своих людей.
— Несколько секунд. Запас не трогаем. Тимка, вентиль. Федя, конец держишь здесь. Дальше моего сапога не вести.
— Есть.
Тимка открывает вентиль. Рукав вздрагивает, тяжелеет. Федя направляет короткую струю в суглинок у самого края видимого места.
Вода прибивает пыль и открывает тёмную полосу шириной в шаг. На ней проступают наши следы, борозда от бочки и россыпь мелких камней. Дороги к аварийному самолёту среди них нет.
— Хватит, — говорит Бондаренко.
Тимка закрывает вентиль.
Новый порыв протягивает серую взвесь поверх мокрой земли. Тёмная полоса держится ещё несколько секунд, затем исчезает.
— Обход не открылся, — докладывает Литвинов.
— Второй раз воду не расходовать, — говорит Бондаренко.
Никто не спорит.
Порыв меняет направление и бьёт от стоянок. У проверочного борта хлопает нижняя складка капотного чехла. Один край выскакивает из-под ремня и раздувается серым пузырём прямо над коротким проходом.
— Полотно! — кричит Трофимов.
Федя первым понимает, что именно от него требуется. Он бросает рукав у сапог Бондаренко, делает два шага по открытой земле и прижимает вырванный край плечом.
— Держу!
— Тимка, трос! — командует Трофимов. — По нашей стороне. За рейку не заходить.
Тимка кладёт огнетушитель, хватает короткий трос у ящиков и подаёт его кольцом. Трофимов остаётся возле крепления, Федя держит полотно. Ни один не лезет под крыло и не выходит к пыльной стене.
Ветер дёргает чехол ещё раз. Федя принимает удар плечом. Тимка удерживает середину троса, пока Трофимов выбирает слабину и затягивает крепёж.
— Держит, — говорит техник.
Федя отходит. На ладонях у него красные полосы.
Свободный конец троса, который Тимка складывает назад, качается и касается тёмного обреза у рейки.
— Не тянуть, — сразу говорит Трофимов.
Тимка замирает.
Край на суглинке был виден до того, как подали трос. Литвинов записывает только это: нынешнее касание его не оставило. Со следом у бочки край не соединяет. Линию через пыль не придумывает.
— Всё? — спрашивает Гордеев.
— Всё, что видели, — отвечаю я.
Из-за завесы больше не доносится скрежета. Звук, который слышал Зимин, тоже уходит. Остаются ветер, хлопки закреплённого полотна и наше дыхание.
Пыль держится низко, до колена. В одном месте её нижняя кромка на миг выгибается дугой, будто обтекает препятствие. Я успеваю увидеть только другое движение серого слоя.
— Там что-то есть, — шепчет Литвинов.
— Там иначе пошла пыль, — поправляю я. — Больше мы не видели.
Бондаренко не опускает ладони.
Следующий порыв приходит сбоку и разрывает завесу узким просветом.
За ним стоит хвост.
Тёмное оперение чужой машины задрано выше, чем должно быть на стоянке, и вывернуто набок. Под хвостом, у самой земли, светлеет человеческая рубаха.
Пятно движется.
— Человек! — кричит Литвинов.
Просвет закрывается, но увиденное уже не исчезает.
Бондаренко опускает ладонь.
— Огня не вижу. Дыма не вижу. Тимка, Федя — с огнетушителями по внешнему обходу. За крыло не заходить, пока я не осмотрю землю.
Трофимов убирает рейку из короткого прохода, но сам остаётся возле проверочного борта.
— Эту машину я не брошу. К аварийной подходить с хвоста, не под плоскость.
Гордеев поворачивается ко мне.
— Иванов, бери своих. Кто на ногах — за ним.
Я делаю первый шаг правой ногой, не сгибая её.
Колено принимает вес и держит.
Глава 22
Двадцать шагов по открытой земле даются мне дольше, чем весь длинный обход.
Правую ногу я выношу почти прямой, вес держу слева, и каждый раз, когда пятка садится в суглинок, под чашечкой проходит горячая полоса. Бондаренко обгоняет меня на середине и не оглядывается — ему и не надо. Его расчёт идёт своей стороной, огнетушитель у переднего в опущенной руке, рукав волочится следом развёрнутым, а не свёрнутым.
Пыль уже не заслон. Она просто пыль, сквозь которую видно на десять шагов.
Чужая машина лежит на брюхе поперёк колеи.
Не разбитая. Именно лежащая: винты загнуты назад лопухами, левая нога подломлена и ушла под крыло, хвост задран выше, чем положено стоять на земле. От нижней обшивки тянет горячим железом и бензином. Не горит. Пока не горит.
— Не под крыло! — кричит Бондаренко своим. — Обходи с хвоста. Ты — на слив, смотри под мотор.
Человек в светлой рубахе сидит на земле у передней кромки, спиной к нам, и обеими руками держит что-то у себя на коленях. Плечи ходят. Он не оборачивается на голоса.
Тимка обгоняет меня.
— Стой, — говорю я.
— Там же…
— Стой. Бондаренко первый.
Парень тормозит так резко, что сапоги едут по земле. Я вижу его лицо: обиду и страх сразу. Он не понимает, зачем стоять в двадцати шагах от человека, к которому можно добежать за пять секунд.
Я понимаю. Под этой машиной может стоять лужа бензина, которую не видно на буром грунте.
Бондаренко доходит до крыла, приседает, смотрит под мотор снизу, ведёт ладонью над землёй, не касаясь её.
