Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята: у левого края по вашему заходу неподвижная машина. Людей отвели. Всё переносное убираем. Приём.

Он отпускает кнопку. В наушнике остаётся ровный шорох. Ответа нет.

Гордеев стоит на полшага сзади, и его приказ ещё лежит у меня между лопатками: в машину не лезть. Ничего не изменилось. Только теперь чужой пилот видит поле и идёт на прямой.

— Трофимов, — говорит Гордеев. — Ещё раз. Что можно сделать с машиной сейчас?

Трофимов не вынимает головы из-под приоткрытого капота. Левая рука держит створку, правая, в разошедшейся перчатке, висит у самого металла, не касаясь его.

— Осматривать снаружи.

— Тянуть?

— Нет.

— Толкать?

— Нет.

— Запускать?

Теперь Трофимов выпрямляется. Горячий воздух ударяет ему в лицо; на виске выступает пот, хотя от земли уже тянет вечерним холодом.

— Нет.

После трёх ответов машина остаётся там же. Гордеев задерживает взгляд на открытом капоте.

— Принято.

У капонира Бондаренко взмахом подзывает Тимку и Федю. Они подбегают с огнетушителями и ставят их у его сапог.

Бондаренко переставляет один баллон к полосе, второй кладёт у сухого кома суглинка, которым отметил край тёмного следа.

— От этого до того — моя граница. За огнетушители без меня никто. Под носом никого. Между крылом и полосой никого.

Гордеев обводит нас взглядом.

— Слышать всем. Машина — Трофимов. Земля и огонь — Бондаренко. Эфир — Зимин. Иванов держит свой экипаж. Журавлёв и Костенко работают только по слову Бондаренко. Литвинов считает людей и смотрит подход. Один приказ — одно движение. Самодеятельности не будет.

— Есть, — отвечаем мы.

Больше приказ не повторяют.

Ветер идёт с юго-запада, тот же, что был на разбеге: шесть метров, порывами до восьми. Он катит по суглинку мелкую пыль, перебирает листву у капонира и гнёт верхушки берёз. Натянутые края чехлов гудят низко и ровно. Каждый порыв заранее показывает, что здесь способно сорваться и полететь на полосу.

Бондаренко указывает Тимке на бочку у правой плоскости. Тимка не бросается к ней: ждёт, пока Бондаренко проведёт рукой безопасную дугу. Потом берётся за обод. Я подхватываю с доступной стороны, Федя страхует низ. Мы катим бочку за огнетушители и кладём набок, чтобы ветер не вернул её к машине.

— Ящики, — говорит Бондаренко.

Тимка уносит лёгкий. Федя волочит тяжёлый за ременную петлю. Оба складывают их у земляного вала и возвращаются на свои места.

Кусок брезента у кромки уже надувается. Федя прижимает его сапогом, Тимка собирает свободный край, Трофимов показывает, куда убрать полотно. Они сворачивают его на открытой стороне границы, не заходя под плоскость, и придавливают двумя ящиками.

Тимка проводит ладонью по нижней складке.

— Если порыв сильнее будет, вытащит.

— Тогда держишь её, — говорит Бондаренко. — Федя — второй край. Без команды дальше не идёте.

— Есть.

Литвинов стоит левее Зимина. Восемь человек у него перед глазами: Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Он шевелит губами один раз и больше к счёту не возвращается.

— Восемь на открытом месте, — докладывает он.

Над полем проходит низкое дрожание, едва отличимое от далёкой машины на земле. Все одновременно поднимают головы.

Зимин сильнее прижимает наушник.

— Есть голос.

— Слова? — спрашивает Гордеев.

— Нет. Конец похож на «лев…». Может быть, слово, может, помеха.

— Тогда у нас помеха, — говорит Гордеев. — Не достраивать.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Неподвижная машина у левого края по вашему заходу. Середину и правую сторону не подтверждаю. Ветер юго-западный, шесть, порыв восемь. Приём.

Из рации вырывается треск. Чужой голос на миг прорывается сквозь него, но складывается только в два раздельных слога. Зимин ждёт ещё секунду и качает головой.

— Не разобрал.

— Так и есть, — говорит Гордеев. — Не разобрал.

Гул становится плотнее. Теперь он идёт не только в уши — дрожит ткань гимнастёрки на груди.

Литвинов первым показывает к деревьям.

Над тёмной кромкой появляется нос. Потом крыло. Потом второе, ниже первого. Машина выходит не из неба, а будто из самих верхушек, и с каждой секундой делается больше.

— Вижу борт, — говорит Литвинов.

— Людей держи, — отвечаю я.

— Восемь. Все на местах.

Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов не отходит от проверочного борта. Бондаренко поднимает раскрытую ладонь — знак для нас, не разрешение тому, кто идёт на посадку.

Чужие колёса уже видны под крыльями.

Полоса свободной не стала.

Глава 20

Чужая машина идёт на нас, и поднятая ладонь Бондаренко кажется слишком маленькой, чтобы удержать семь человек за чертой.

Удерживает.

Никто не бросается к полосе. Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов — у горячего проверочного борта. Зимин слушает эфир. Литвинов держит глазами людей. Гордеев смотрит на заходящую машину, Бондаренко — на землю перед собой.

— Состав, — говорит Гордеев.

Литвинов отвечает сухо, по кругу:

— Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Восемь. Все видимы.

Гул проходит через грудь. Чужой нос опускается ниже деревьев, стойки выпущены, одна плоскость держится чуть ниже другой. Пилот либо уже выбрал свой промежуток, либо выбирает его сейчас, когда выбирать почти не из чего.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята слева. Не подтверждаю свободную посадку. Приём.

В наушнике что-то хрустит. Ответ распадается прежде, чем Зимин успевает повторить его вслух.

— Слов нет, — докладывает он.

— Передавай только наши, — говорит Гордеев.

Зимин повторяет предупреждение.

Машина не уходит.

Её тень перескакивает через дальний край поля, растёт, вытягивается и ложится поперёк колеи. Я вижу снизу грязное брюхо, потёки за мотогондолами, открытые створки. Один винт даёт ровный серый круг, второй то исчезает, то вспыхивает отдельной лопастью. Из этого нельзя решить, работает он или только вращается в набегающем потоке.

— Правее берёт, — говорит Литвинов.

— Не помогай ему, — отрезаю я. — Людей.

— Восемь. Все на местах.

Бондаренко опускается к первому огнетушителю и кладёт пальцы на чеку. Тимка берётся за второй. Федя держит свёрнутый рукав. У каждого одна работа, и никто не спрашивает, когда начинать.

Порыв с юго-запада толкает машину в бок. Правое крыло поднимается, нос рыщет к стоящему у края ДБ-3Ф, потом возвращается. Пилот исправляет поздно, но исправляет.

Колёса проходят над первыми кустами.

— Не успеет, — говорит кто-то за моей спиной.

— Молчать, — произносит Гордеев.

Слова больше не нужны.

Чужой самолёт проходит над краем поля. Тень накрывает сначала Зимина, потом меня, потом красные баллоны. Воздух бьёт пылью в лицо. Бондаренко не опускает ладони.

На секунду я вижу кабину. За стеклом шевелится голова пилота. Он смотрит не на нас. Смотрит в тот узкий правый промежуток, который сам назначил себе полосой.

Потом проверочный борт закрывает мне низ чужой машины. Над его плоскостью ещё виден хвост, но колёса и земля уже не попадают в один взгляд.

— Низ не вижу, — докладывает Литвинов.

— Тогда касания не видел, — отвечаю я.

Над дальней частью полосы поднимается пыль. Из-за проверочного борта приходит тяжёлый удар, потом ещё один, слабее, и длинный скрежет, от которого сводит зубы. По этим звукам можно придумать десяток исходов, но ни одного из них мы не видим.

— Всем стоять! — кричит Бондаренко.

Тимка и Федя уже подняли огнетушители, но не переходят черту. Трофимов закрывает створку капота и остаётся у борта. Я удерживаю Литвинова ладонью за грудь — один раз, без борьбы. Он сам подаётся назад.

Пыль катится к нам быстрее, чем успевает стихнуть скрежет. Она закрывает дальнюю половину поля и всё, что могло там остановиться.