Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

— Давай.

Он ел, благодарно слушая рассказы Киры, что они делали сегодня в их институте, что завтра ей на дежурство, что студентов почти не осталось, все, кто мог, ушли добровольцами, так, что из райкома даже прислали указание — прекратить запись всех, кого ни попадя; а потом, когда она уже улеглась, успокоенная его возвращением, долго лежал, глядя в потолок и слушая её сонное и мирное дыхание рядом.

…Докладывать? — нельзя. Арестовывать? — тем более нельзя. Следить? — обдумал уже со всех сторон, людей никто не даст, да и, если б дали, едва ли этот Шереметьев начал бы ходить по конспиративным квартирам, это птица не того полёта.

Нет, если этот человек действительно не Шереметьев… то ловить его надо не на улице, не в кабинете, а — по жизни.

Клим вспомнил старого следователя из уголовного розыска, Пантелея Пантелеевича, что начинал ещё до революции — именно в уголовном сыске, у самого Путилина, и как тот любил повторять:

— На допросе человек говорит то, что или сам хочет сказать, или что от него следователь хочет услышать. А вот в работе — говорит то, что есть на самом деле.

А ведь был прав.старик — к любому разговору или даже допросу можно подготовиться, проработать роль, легенду.

Но невозможно шестнадцать часов подряд помнить каждое слово, каждый взгляд, каждую привычку — усталость снимает любую маску, особенно если человек занят делом.

И что это значит? — что надо не ждать, не проверять, а просто работать рядом. Не против него, ни в коем случае — вместе с ним.

Клим не удержался — откинул одеяло, встал, почти выбежал на кухню — ведь именно этого он до сих пор и не делал, всё время разговаривая с Шереметьевым как чекист.

А надо было совсем иначе — как товарищ по работе, не изображая дружбу, не пытаясь войти в доверие (это Шакаленко, небось, стал бы изображать — а не выдаст ли подозреваемый чего-то нелицеприятного про товарища Сталина?) — нет, просто работать рядом, работать на совесть, помогать, снимать возникающие вопросы; потому, что если перед ним действительно умный человек, никакими хитрыми вопросами его не взять.

Зато, если работать с ним бок о бок, он неизбежно покажет больше, чем хотел бы. И, коль производство дрожжей уже вышло за пределы одного института, если теперь это целая дюжина разных заводов и каждый день их становится больше, то это уже касается и органов государственной безопасности.

Значит, надо найти хороший повод, не из головы, а настоящий. Помочь с пропусками, с транспортом, с охраной, с каким-нибудь очередным директором, который упрётся рогом.

Клим глубоко выдохнул.

И даже предстоящая ему утром ненавистная бумажная работа стала казаться не столь уж скверной.

В последние дни августа война наконец обрела голос.

Прежде она существовала в сводках Совинформбюро, в газетных статьях, в названиях городов, которые один за другим оставляла Красная армия. Потом появились беженцы, госпитали, зенитки на площадях, аэростаты над крышами и ночные тревоги.

Теперь с юга всё чаще доносился глухой, тяжёлый рокот — канонада.

Иногда она смолкала на несколько часов, и тогда можно было попытаться убедить себя, что фронт всё ещё далеко, что между ним и городом стоят армии и укреплённые районы

А потом издалека вновь прилетал низких гул.

В институте к этому быстро привыкли. Переставали говорить, на несколько секунд прислушивались — и возвращались к работе.

Я привыкнуть не мог — слишком хорошо понимал, что означает этот гул.

До блокады оставались считаные дни.

Двадцать пятого августа в городе начали формировать батальоны народного ополчения. Не несколько отрядов при крупных заводах, но целых сто пятьдесят батальонов, по шестьсот человек каждый. Первые семьдесят семь надлежало собрать едва ли не за сутки.

Каждый район теперь должен был ежедневно отчитываться, сколько людей собрано, чем они вооружены, как обучены и какие оборонительные работы ведут.

На предприятиях создавали тройки — директор, секретарь парторганизации, председатель фабзавместкома. Составляли списки, искали командиров, выделяли помещения, собирали продовольствие и одежду для тех, у кого не было ничего подходящего.

Брали мужчин от восемнадцати до сорока пяти. В исключительных случаях — моложе и старше. Женщин — добровольно. Подростков собирались использовать для связи, разведки, доставки боеприпасов, воды и продовольствия.

А ещё искали оружие — любое, какое могли найти. Винтовки, охотничьи ружья, наряду с пулемётами и вполне современными ППД, пистолет-пулемётами Дегтярёва, что выпускались тогда на Сестрорецком инструментальном заводе.

Гранаты, бутылки с горючей смесью.

А ещё…

Я видел, как пытался бодро маршировать один из таких батальонов.

Люди в гражданской одежде, в пиджаках и кепках, за плечами — и обычные мосинки, и двустволки, и…

Мелькнул характерный клинковый штык, отчего-то примкнутый уже сейчас. Я вгляделся — Боже, японская «арисака»!.. И ещё одна!.. Поставленные ещё в ходе Первой мировой, долежали, видать, на каком-то складе.

А вот это явно берданка. Музейный экспонат. К счастью, всего одна…

Но поразило меня не это — многие бойцы шли, угрюмо сжимая древки самых настоящих пик. Кое у кого я заметил сабли и кинжалы [1].

Смотреть на это было невыносимо больно.

Ибо означало, что нормального оружия в Ленинграде уже почти не осталось.

Город собирался встречать немецкие танки не только бутылками с бензином, но и оружием, которое больше подошло бы ополчению времён Минина и Пожарского.

Но чувствовались в этом холодная, непреклонная решимость драться на улицах города врукопашную и, если придётся, погибнуть вместе с ним.

Город превращался в огромный военный лагерь.

А одновременно на предприятиях появились люди с особыми предписаниями.

Они обходили цеха вместе с директорами и главными инженерами, отмечали несущие конструкции, котельные, электростанции, основные агрегаты. Определяли места закладки зарядов.

На заводах, где ещё вчера мы искали автоклавы, насосы, трубы и чаны, теперь решали, куда заложить тол, чтобы всё это одним поворотом ключа превратить в груду искорёженного металла.

И всё труднее становилось заставлять себя думать о дрожжах, о плотности суспензии, о подаче воздуха или о температуре гидролизата.

Что значили наши установки, если через несколько дней немецкие танки могли оказаться на окраинах города?

Что значили тонна или даже десять тонн дрожжей в сутки, если целые заводы готовили к уничтожению?

Я знал ответ, но сам не хотел в него верить.

В такие минуты хотелось бросить всё, потребовать винтовку, отправиться на фронт вместе со всеми, там хотя бы можно было видеть врага в прорези прицела, по нему можно было стрелять.

Голод ещё не начался, он существовал только в моей памяти.

В тот день я с самого утра поехал на фабрику имени Микояна, потому что у Вали Гороховой на новой установке дрожжи опять росли куда медленнее, чем нужно; вдобавок гидролизат при подаче воздуха очень сильно пенился, а пена уносила с собой множество дрожжевых клеток; Валя ругалась с механиками, потому что у тех постоянно начинал протекать то один, то другой фланец; механики оправдывались отсутствие нужного материала для прокладок, и длиться этот спор мог поистине вечно.

Чан был относительно новым, и оснастку для него делали тут же, на фабрике.

Со дна, от проложенных там трубок, поднимались цепочки пузырьков, компрессор работал хорошо, фильтры не забивались, так что же тут не так?..

Или… что-то пузыри слишком велики?..

— Валя, какой диаметр у отверстий в трубках?

— Н-не знаю, — растерялась она. — А это имеет значение? Там же просто воздух дует, пузыри они есть пузыри!..

— Валя, отверстия должны быть небольшими. Полмиллиметра самое большее. А у вас сколько?

Пришлось посылать за другими механиками, теми, кто делал сами воздушные трубки.

— Да и у нас и сверла такого нет! — возмутились они. — Полмиллиметра — сверло особое, да и сломается мигом, от любого перекоса!.. А полтора миллиметра — пожалуйста, вот оно!..