Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

…и безопасность.

За которую тоже приходится платить.

Я прислушался к себе; молодой Саша Шереметьев очевидно проигрывал естественному зову собственного тела. В конце концов, Лена ведь отвергла его, предпочла другого, а эта спокойная, молчаливая девушка, что сидит напротив, совершенно ясно даёт понять — что ж, если надо, я готова. Не могу сказать, что очень этого хочу, но всё понимаю. Если надо, значит, надо.

Но именно «если надо».

Я едва заметно усмехнулся — тот, другой человек, разменявший полтинник в совсем другом мире и другом времени, человек, считавший себя вполне взрослым и рассудительным — вынужден был вести молчаливую борьбу с гормонами собственного девятнадцатилетнего тела.

Пожалуй, самое нелепое противостояние из всех, что достались мне за последние недели.

И тогда…

Тогда я стал рассказывать. Обо всём на свете.

Об автоклавах и дрожжах, о Василии Ивановиче Шаркове и чиновниках из исполкома, о Пете Шорникове, что упрямо строил свою идеальную установку, о Вале Горховой, что похитила пропуск главного инженера, чтобы тот не сбежал бы ни на какие совещания, о товарище Соколове из райкома и стенгазете «Красный гидролизник», что умерла, не родившись.

Сперва Инна просто слушала, потом начала улыбаться — уже не робко, по-настоящему; а под конец, когда я описал эскападу «товарища Говоровой», элегантно объявившей urbi et orbi, что у нашей секретаря комитета комсомола Лены Крыловой роман с тем самым вышеупомянутым Петей — и вовсе рассмеялась.

— Ин… ты точно не хочешь уйти из той артели? — мне показалось, что момент подходящей.

Улыбка Инны не погасла.

— Нет, Саша. Не стоит, честное слово. Не буди лихо, пока спит тихо. Я… приспособилась. Пусть это останется моим, только моим.

Я кивнул. То, что держало там Инну, было очень крепким.

Конечно, я, неплохо, хоть и не на профессиональном уровне, знавший историю войны и блокады, мог предположить — сменить место работы, даже «по согласованию с директорами обоих предприятий» означало навлечь на себя опасность проверки.

Конечно, Остров сейчас под немцами, туда запрос не послать. И оправдание у Инны есть — «убегала от фрицев, какие уж тут „выписки“!». Но…

Слишком уж хорошо я помнил советские системы. Тут важно — на кого нарвёшься. На понимающего человека — и он только рукой махнёт и подпишет. А на «проявляющего бдительность»… И любое лыко в строку запишется.

Я невольно вспомнил, как вскинулась Ленка, едва прознав об Инне. «Проверить эту беженку», ага. Хорошо, что и впрямь до Петельникова, не к ночи будь помянутого, не дошла.

И мы вновь попрощались. И она вновь спросила, правда, уже не так робко, как прежде:

— Ты ведь ещё придёшь?

— Конечно, — ответил я уверенно.

…По пути домой я старался просчитать наши следующие ходы. Что-то цепляло меня в этих двух товарищах, Михаиле Ивановиче и Валерии Васильевиче. Ничего не должно было цеплять — один гурман, другой за юбками бегает — но цепляло.

…А ещё я надеялся, что на днях из Пушкина вывезут коллекции профессора Герасимова и, быть может, нам удастся начать поиск того, что сейчас уже наши дорогие союзнички называют «пенициллином».

Глава 21

Клим Петельников эти дни буквально валился с ног. Управление (а с Управления — Москва) требовало уйму бумаг и отчётов, все — совершенно секретные, особо срочные, спешные, аллюр три креста и прочее.

Он составлял справки, писал «отношения», подавал докладные.

— Я теперь словно писарь какой-то, — жаловался он жене Кире.

— Ну и слава Богу, — непреклонно отвечала она. — Хоть в рейды эти ночные меньше ходишь!..

— Аполитично рассуждаете, товарищ жена!.. Какому ещё «богу» слава?

— Такому, — не принимала шутливый тон Кира. — Начальству виднее, чем тебе заниматься.

Клим только вздыхал и думал о том, что завтра на работе его ждёт новая груда бумаг.

Со всеми этими делами он очень надеялся совсем позабыть про странного Шереметьева, про его инициативы и собственные вопросы к нему.

Заниматься этим у Клима решительно не было никакого времени.

Но проклятая неопределённость засела в нём, словно старая пуля или осколок — ныла, дёргала, не давала покоя.

Он думал о Шереметьеве в редкие свободные минуты — пока ждал начальника у кабинета, пока поздно вечером трясся домой в служебной машине. Иногда просыпался среди ночи, глядел в тёмный потолок и вновь начинал перебирать всё с самого начала.

Клим в бога не верил, хотя и был крещён.

Не верил ни в какую мистику, переселение душ, одержимость, чудесные преображения и прочую чепуху.

Следовательно, объяснение существовало, и объяснение обычное, земное, такое, что можно проверить, доказать, должным образом оформить и положить на стол перед начальством.

Прежний Шереметьев Александр Сергеевич исчез где-то восемнадцатого или девятнадцатого июня, во время болезни. Болел он тяжело, родные уже всерьёз за него боялись, а потом вдруг резко выздоровел — как рукой сняло.

И после этого резко изменился.

Не внешне. Внешне-то как раз всё сходилось — то же лицо, та же фигура, тот же голос, та же походка. Родители ничего не заподозрили, знакомые, друзья, товарищи по работе тоже принимали его за прежнего Сашу Шереметьева.

Но вот Лена Крылова почувствовала всё очень чётко.

Сердце любящей женщины не обманешь. А она его любила — это Клим теперь считал установленным фактом. Могла, как сама выразилась, «гулять» с Шорниковым, могла решить, что выйдет за него замуж, могла сколько угодно убеждать себя в правильности этого выбора — а любила Шереметьева.

И ревновала его отчаянно, зло, почти бессмысленно — к любой девчонке, которая бросала на него взгляд.

При этом сама же повторяла — тот мальчишка, что ждал её у лаборатории с единственным цветком, исчез. Рядом с ней теперь находился совершенно другой человек, незнакомый, совсем иной.

Лена не знала, что именно произошло, не могла объяснить и потому говорила о чувствах.

Клим же обязан был объяснять случившееся только и исключительно фактами.

За следующие два месяца Шереметьев показал знания и умения, которым его не могли обучить в техникуме. Не мог научиться он этому и в институте, куда пришёл в конце мая. Не мог получить такого опыта нигде в свои девятнадцать лет, и уж подавно не за те несколько дней, что пролежал дома в горячке.

Он рассуждал как человек куда более старший, опытный, поживший и многое повидавший, знал то, чего знать никак не должен; он умел разговаривать с директорами заводов, инженерами, партийными работниками и чекистами так, будто всю жизнь только этим и занимался. Разбирался не в одном узком деле, а сразу в множестве — наука, производство, снабжение, организация работ и организация людей.

И та самая песня про фрегат, будь она неладна, которой не знал никто, кроме него самого.

Нет, отдельных объяснений можно было придумать сколько угодно, по каждому одиночному факту — что-то прочитал, что-то услышал, что-то просто случайно угадал.

Но все вместе эти объяснения не складывались. Слишком много случайностей должно было произойти, причём подряд; слишком часто Шереметьев оказывался прав и слишком уверенно действовал там, где девятнадцатилетний лаборант обязан был растеряться.

В общем, никакого иного объяснения Клим не видел — поскольку ни мистики, ни чудес на свете не бывает, значит, настоящий Шереметьев исчез.

Умер от болезни, погиб, был похищен или убит, а вместо него появился другой человек, похожий настолько, что сумел занять его место.

Потерянный или похищенный в детстве брат-близнец?

Петельников аж зашипел от досады.

Отдавало это махровой жюльверновщиной или чем ещё похуже — дешёвым приключенческим романом, где близнецов разлучают в колыбели, а через двадцать лет один из них возвращается с чужими документами и единственным отличием — таинственным шрамом под рубахой.

Чушь, чушь полная!.. — но чушь хотя бы земная, обычная. Близнецы существовали, и порой их и впрямь разлучали. Существовали поддельные документы — уж кому-кому, а Климу это доказывать необходимости не было. Убийства, похищения и тщательно подготовленные легенды — существовали тем более.