А вот чудесного превращения девятнадцатилетнего мальчишки-лаборанта в человека с опытом, знаниями и повадками зрелого специалиста не существовало.
Значит, приходилось выбирать не между правдоподобным и неправдоподобным, а между невероятным и невозможным.
И Клим, как ни сопротивлялся, обязан был выбрать невероятное.
Очень, очень маловероятное, но всё же возможное; которое неизмеримо вероятнее любых чудес.
И вот тут начиналось самое неприятное.
Потому что, если тов. Шереметьев А. С. на самом деле никакой не Шереметьев, и, очень может быть, даже не «товарищ», то он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, обязан немедленно действовать.
Обязан как можно скорее доложить начальству.
Клим аж взвыл тихонько, представляя себе этот доклад.
Товарищ начальник Управления, имеются основания полагать, что младший научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности Шереметьев Александр Сергеевич является иным лицом, тайным образом занявшем его место.
Основания?
После болезни стал умнее, научился говорить с начальством, исполнял неизвестную песню, ссылаясь на «ребят», от которых слышал, а они ни сном, ни духом. И влюблённая в него девушка утверждает, что он теперь «совсем другой».
Клим только и мог, что скривился.
Начальник Управления умел слушать внимательно и не перебивая. Он дослушал бы до конца, помолчал бы и задал несколько очень простых вопросов.
Где настоящий Шереметьев? — неизвестно.
Кто занял его место? — неизвестно.
С какой целью? — неизвестно.
На кого работает? — неизвестно.
Какие преступные деяния совершил? — никаких.
Наоборот, спас оборудование от демонтажа, организовал производство пищевых дрожжей, добился поддержки исполкома, запускает одну установку за другой и, судя по всему, приносит обороне города одну только пользу. Как это объяснить? — «втирается в доверие»?..
После такого доклада его самого, Клима Петельникова, отправят куда Макар телят не гонял, сочтя, что он явно переутомился и должность участкового милиционера будет ему в самый раз.
Можно было предложить наружное наблюдение.
Но наружка — это люди, машины, время. Всего этого сейчас не хватало даже по настоящим делам, где имелись агентурные сведения, подозрительные связи, перехваченные сообщения и вполне реальные немецкие диверсанты.
Кого снять, спросят его, Клима, с какого дела и на каком основании?
«Поведение объекта не соответствует его возрасту»?
Туда же и отправят, участковым куда-нибудь в глухую деревню за Будогощью.
Можно попытаться задержать Шереметьева под любым предлогом — проверка документов, нарушение паспортного режима, комендантского часа, да хоть и светомаскировки!..
Посадить в камеру, вызвать на допрос, надавить, запутать вопросами, заставить ошибиться…
Клим почти сразу отбросил эту мысль.
Во-первых, Шереметьев не совершил ничего, за что его следовало арестовывать.
Во-вторых, незаконное задержание человека, чьей работе самое пристальное внимание уделали уже и горисполком, и обком партии, могло обернуться для самого Петельникова очень большими неприятностями.
А в-третьих…
В-третьих, ему просто не хотелось этого делать — Шереметьев ему нравился как человек.
Смелый, умный, упрямый до невозможности. Не прятался за чужие спины, не искал выгоды, не просил наград. Работал с утра до ночи и, кажется, совершенно искренне хотел спасти как можно больше людей.
Если он и был кем-то иным, то пока этот неизвестный делал для Ленинграда больше, чем многие вполне настоящие и безупречно проверенные товарищи.
Конечно, да, мог «втираться в доверие» — вновь всплыло в сознании… и личная симпатия ничего тут не меняла.
Если под личиной Шереметьева жил и действовал другой человек, узнать об этом следовало обязательно.
Хотя бы потому, что Клим не понимал его цели; сегодня тот спасает автоклавы и выращивает дрожжи, а что станет делать завтра? — человек, способный занять чужое место, обмануть родителей, друзей и сослуживцев, был опасен уже одним этим.
Нет, оставить всё как есть Петельников не имел права.
Но и действовать официально он пока не мог.
Оставалось одно — следить, наблюдать и ждать.
Если это действительно другой человек, он неизбежно ошибётся.
Рано или поздно — но ошибётся, ибо невозможно выучить чужую жизнь целиком. Можно запомнить имена родителей, адрес, школу, техникум, место работы. Можно подделать голос, походку, привычки. Можно даже знать, где лежат вещи в собственной комнате; а если чего-то и не знаешь, всегда можно сослаться на забывчивость после тяжёлой болезни, которая и впрямь была.
Но предусмотреть всё невозможно — встречу со школьным товарищем, которого не видел несколько лет, какую-нибудь семейную историю или даже детскую обиду.
Невозможно заранее выучить все вопросы, ответы на которые настоящий Шереметьев выдал бы, не задумываясь.
Рано или поздно неизвестный допустит промах — назовёт кого-нибудь не тем именем, не узнает знакомого, перепутает место или событие, и вот тогда у Клима появится уже не ощущение, не женская ревность и не нелепая песня про фрегат.
Появится факт, железный факт, который можно проверить и перепроверить, изложить в докладной, предстваить начальству.
А до тех пор…
Клим поморщился.
Пока он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, будет дожидаться своего «железного факта», неизвестный продолжит действовать — уже сейчас он вхож в исполком Ленгорсовета и в обком партии. Уже сейчас знаком с добрым десятком ответственных товарищей, входящих в высшие органы власти города. Не сегодня завтра и до товарища Жданова доберётся.
А если Клим прав? Если всё это и есть цель? Что тогда?..
Невольно Клим вспомнил бывшего сослуживца Соболенко, которого остальные сотрудники отдела за глаза звали Шакаленко — за жадность, трусость и удивительное умение при любых обстоятельствах прикрыть собственную спину.
Что сделал бы этот бывший товарищ, ныне, к счастью, из органов уволенный?
Да яснее ясного — состряпал бы дело, высосав его из пальца; арестовал бы Шереметьева под первым попавшимся предлогом, а потом вышиб бы из него признание, что он агент гестапо, абвера или какие там ещё службы имеются у фрицев. А дальше — трава не расти. Наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай — проявили бдительность, своевременно разоблачили, предотвратили.
Но он, Клим Петельников, не какой-нибудь Шакаленко, он не станет выдумывать шпионов только потому, что ему что-то почудилось.
Он большевик и этим гордится. И у него на руках нет невинной крови, он никого не оболгал, никого не отправил за решётку — или куда похуже — ради плана, показателей, красивого отчёта и благодарности начальства.
Не поступит он так и сейчас.
Даже если из-за этого придётся принять на себя другой риск — ждать и смотреть, как человек, которого он подозревает в невозможном, поднимается всё выше и получает всё больше влияния.
До тех пор следовало держать глаза открытыми и не выпускать Шереметьева из поля зрения — насколько позволяли служба, бумажная лавина и надвигающаяся на Ленинград война.
И пока это всё.
Клим сцепил зубы и вернулся к очередному совершенно секретному отношению; придвинул ближе чернильницу и несколько минут честно пытался сосредоточиться.
Получалось плохо, потому что в голове упрямо звучало —
'Не спешим пока мы в гости к смерти, черти,
На земле не всё ещё прожили…'
Клим сердито обмакнул перо — рано или поздно, Шереметьев, но ты ошибёшься. Рано или поздно.
Домой Клим пришёл хоть и поздно, но — по нынешним делами — считай, в «приличное» время.
Кира ещё не спала — она вообще редко ложилась, пока муж не вернётся. Обняла, прижалась, потёрлась лбом о его щёку.
— Поужинаешь?
