Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

И время нужно нам, чтобы выйти на цель.

Здешний холод не имел ничего общего с земным. Он не искал щели в одежде, а просто существовал — абсолютная константа, ледяной вакуум. На высоте тысячи двухсот метров апрель отменили, заменив его вечной зимой.

Привалившись спиной к относительно теплой переборке моторного отсека, я пытался реанимировать пальцы. В толстых меховых рукавицах они ощущались деревянными непослушными чурками. Стянув варежку зубами, я дыхнул на ладонь: облако пара мгновенно осело инеем на воротнике.

— Холодно за бортом, — прохрипел вползающий в рубку механик. Огромный, в медвежьей дохе, с лицом, лоснящимся от гусиного жира, в тусклом свете лампы он походил на йети. — На ветру еще холоднее. У третьего борта опять обледенение тяг.

— Сбили?

— Сбивают. Полезли наружу. С ломом.

Я живо представил это: обледенелая ферма, страховочный фал над бездной и человек, сбивающий ледяную корку, способную заклинить рули. Одно неловкое движение — и полет вниз, в свинцовые волны. Сердце остановится от шока раньше, чем легкие хлебнут воды.

— Герои, мать их… — пробормотал я. — Чарку им выдай. Двойную.

— Слушаюсь.

Быт на «Катрине» давно превратился в изощренную пытку. Жизнь, подчиненная ритму вахт: четыре часа у штурвала или моторов, четыре — в попытке забыться в промерзшем гамаке. Сном это назвать было сложно — скорее провал в черную яму, откуда тебя выдергивали рывком за плечо: «Вставай, барин, твоя очередь мерзнуть».

Еда под стать обстановке. Сухари, твердые как гранит (без кипятка не разгрызть), и каменная солонина, которую приходилось строгать ножом. Спасал только сбитень. Мы хранили его в медных термосах, укутанных в три слоя войлока. Густой, пряный, обжигающий — казался жидкой жизнью. Глоток — и тепло, пробиваясь через озноб, доходило до кончиков пальцев.

Однако хуже холода был звук.

Монотонный бубнеж двигателей въелся в подкорку, став частью метаболизма. «Та-та-та-та…» — стучали клапана, гудели винты, вибрировала обшивка. Я ловил себя на том, что подстраиваю дыхание под ритм мотора. Если он чихнет или собьется — сердце засбоит. Тишина здесь означала смерть.

— Петр Алексеич, — окликнул штурман Игнат. Старый помор, склонившийся над картой, напоминал колдуна над гримуаром. В руках — секстант, перед носом — мой хронометр. — Звезды видать. Просвет.

Навигация стала нашим проклятием. Внизу — серая муть, облака или вода, никаких ориентиров. Компасы, даже хваленые английские, вели себя как пьяные девки — стрелки плясали, реагируя то ли на железо конструкции, то ли на магнитные бури.

Оставалась астрономия.

Игнат ловил разрывы в облаках, «стрелял» секстантом по Полярной, по Веге, по Кассиопее. Высшая математика на пальцах, помноженная на интуицию морского волка.

Подойдя к столу, я спросил:

— Что там?

— Хронометр ваш… — Игнат постучал ногтем по стеклу прибора. — Тикает ровно. Если верить ему, мы сейчас аккурат вот здесь проходим, — он тыкнул пальцев в карту, — но кто ж его знает, барин? Трясет-то как! Может, он и сбился на минуту-другую.

Взгляд упал на циферблат. Хронометр — моя гордость и головная боль. Я собирал его сам, по памяти копируя схему Гаррисона — биметаллический маятник, термокомпенсация. В восемнадцатом веке за такой прибор лорды Адмиралтейства будут отваливать целое состояние. Но я делал его на коленке, в Игнатовском. Выдержит ли тонкая механика эту вибрацию и адский холод?

Ошибка в одну минуту времени — пятнадцать миль разницы в долготе. Пятнадцать миль в сторону — и мы промахнемся мимо узкой полоски суши. Уйдем в открытый океан или размажемся о скалы Норвегии.

— Верь ему, Игнат, — твердо сказал я. — Больше верить нечему.

Я вспомнил наше блуждание двое суток назад. Проливы. Ночной штормовой прорыв. Чтобы не засветиться перед фортами, мы упали к самой воде.

Пятьдесят метров высоты. Брюхом по гребням волн.

Просто безумие: тьма, рев ветра и соленые брызги, хлещущие по стеклам гондолы. Нас швыряло, как щепку в водовороте. Шли без огней, вслепую, ориентируясь на шум прибоя и редкие вспышки маяков. В какой-то момент прямо по курсу выросла тень — мачты торгового брига. Прошли впритирку. Вахтенный на марсе, выронив фонарь, раскрыл рот в немом крике. Наверняка решил, что за ним явился Летучий Голландец или сам дьявол.

Мы проскочили. Но этот рывок стоил нам нервов и, что хуже, топлива. Цинк на таких высотах расходовался быстрее. И это было странно. Нужно будет изучить этот вопрос.

Если ветер не переменится, придется садиться на воду. А в море это не приводнение. Это катастрофа. Дирижабль — не гидросамолет. Гондола наберет воду, ткань намокнет, отяжелеет. Огромный пузырь ляжет на волны, где его разорвет ветром.

— Ветер стихает, — заметил механик. — И заходит с кормы. Попутный.

— Слава тебе, Господи, — выдохнул я.

— Дотянем, — уверенно кивнул механик. — Машины поют. Я слушал. С вечера движок чуть постукивает, но это ерунда, клапан. Довезет.

Грязный, уставший, с красными от недосыпа глазами, он казался самым надежным человеком на земле.

За стеклом иллюминатора клубились облака, скрывая океан. Мы висели в пустоте, в сером «ничто», оторванные от мира. Три десятка маленьких скорлупок, бросивших вызов времени.

Ощущение было, словно я капитан субмарины, крадущейся во вражеских водах. Тишина, напряжение, ожидание. Одно неверное решение — и нас нет. Никто даже не узнает координат падения.

Но мы, упрямо сжимая зубы, вгрызались винтами в воздух. Впереди, за горизонтом, нас ждала цель. И мы обязаны до нее дойти.

— Держать курс, — бросил я Игнату. — И молись, чтобы этот хронометр не врал.

— Молюсь, барин.

Этот рейд был самым тяжелым моим испытанием с психической точки зрения. Песок под веками стал привычным ощущением, от которого не избавляло даже яростное трение. Девятые сутки в воздухе. Девять дней, слившихся в бесконечную серую ленту, намотанную на винты наших моторов.

Я угрюмо вспоминал из этого марафона только отдельные, самые яркие кадры.

Например, шторм. Ветер, сорвавшийся с цепи и швыряющий «Катрины» как пустые бочки. Скрип ферм стоял в ушах предсмертным стоном дерева. Каркас «дышал», изгибаясь под запредельной нагрузкой, на которую его никто не рассчитывал. Шли вслепую, в молоке облаков, ориентируясь лишь на тонущие в мути вспышки сигнальных фонарей.

Следом пришло обледенение — тихий убийца воздухоплавания. Конденсат оседал на оболочке, мгновенно схватываясь ледяной коркой, и с каждой минутой «Катрина» набирала вес, проседая к воде. Рев на форсаже не спасал — подъемная сила таяла на глазах.

— Наверх! Сбивать! — мой крик в рупор едва перекрывал шум ветра.

Люди пошли без лишних слов. Механики, десантники, обвязавшись страховочными концами, с деревянными киянками в руках карабкались по остекленевшим мосткам и скользким фермам. Стук, стук, стук… Звук ударов по натянутой ткани сливался в безумную перкуссию. Лед скалывался пластами, с грохотом улетая в черную бездну. Одно неверное движение, слишком сильный удар по пропитанному лаком полотну — и оболочка лопнет. Но парни работали ювелирно. Мы выжили.

А потом — авария на седьмом борту над каким-то городом.

Оборвало шатун, заклинило двигатель, винт встал колом. Катрину начало разворачивать, сносить ветром. Инструкция требовала посадки на воду или возврата, но возвращаться было некуда, а вода в море гарантировала смерть за десять минут.

И они чинили. Прямо в воздухе. В подзорную трубу я наблюдал, как механик висит за бортом гондолы над бушующим морем. Работал голыми руками — в рукавицах гайку не наживишь. Грел окоченевшие пальцы дыханием, ронял ключ в бездну, доставал другой… Спустя полтора часа, отстав от строя на десять миль, они догнали эскадру. Двигатель чихал, но тянул.

Мы шли над Европой.

Ночью, в прорехах облачности, проступала земля. Редкие, тусклые светлячки хуторов сменялись яркими пятнами городов. Мы скользили над ними тенями, на недоступной высоте.