Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Тяжелые линейные корабли, похожие на дремлющих китов, ощетинились пушками в три деки, нависая над юркими фрегатами. Пузатые транспорты, осев в воду по самые планшири, стонали под весом груза.

Стоя борт о борт, связанные шаткими мостками, они представляли собой триумф и проклятие логистики восемнадцатого века. Ради удобства погрузки адмиралы собрали флот в одной точке. Просмоленное дерево, сухая пенька, километры парусины, пропитанной лаком. Идеально сложенный костер, ожидающий единственной искры.

Перекрестие скользнуло на берег.

Вот оно. Сердце базы.

Канатный двор. Гордость Адмиралтейства и самый длинный цех в мире. Узкое здание тянулось вдоль причалов, скрывая в своем чреве сотни станков и чаны с кипящей смолой. Здесь вили жилы флота. Лишившись канатов, эти гордые красавцы с тремя рядами пушек мгновенно превращались в груду бесполезных дров.

Рядом громоздились провиантские магазины. Горы бочек с солониной, штабеля мешков с сухарями — топливо для стотысячной армии, готовой к маршу.

И казармы Королевской морской пехоты.

Плац, идеально расчерченный белыми линиями, пестрел людьми. Утреннее построение шло полным ходом. Ровные красные прямоугольники мундиров, хищный блеск примкнутых штыков, перекрестия белых перевязей. Элита, парни, готовые высаживаться на наши берега, штурмовать и пускать «красного петуха» по русским деревням.

Глядя на них через линзы, я ощутил внутри странный холод. Удар по людям, стоящим в строю, не ожидающим атаки с небес, нарушал все писаные и неписаные правила войны галантного века. Но я то помнил историю.

Жалости от них ждать не приходилось.

Низкий рокот тридцати двигателей наконец достиг брусчатки, и муравейник внизу замер.

Строй на плацу пошел рябью. Тысячи голов одновременно запрокинулись вверх, офицерские трости покатились по земле, выпав из ослабевших пальцев. Повозки на набережных встали, создавая заторы, а из домов высыпали обыватели, тыча руками в небеса.

Я бы назвал, то что творилось внизу — оцепенением. Их картина мира трещала по швам. Серебристые сигары, величаво плывущие в облаках, выглядели диковинкой, небесным знамением, научным курьезом — чем угодно, кроме оружия массового поражения. Рты раскрылись в безмолвном крике.

Офицеры лихорадочно ловили нас в подзорные трубы, тщетно пытаясь разглядеть флаги. Наверняка гадали: чьи аппараты? Новые французские шары? Немецкие алхимические фокусы?

Фатальная беспечность.

Крепостные пушки на фортах Госпорт и Портси хранили молчание. Впрочем, станки начала восемнадцатого века при всем желании не позволили бы задрать стволы в зенит. Гарнизону оставалось лишь бессильно наблюдать, как смерть, урча моторами, занимает позицию для удара.

— Сигнал эскадре: «Боевая», — мой голос был хриплым. — Снижение до четырехсот. Строй — «гребенка». Интервал — сто пятьдесят. Накрыть квадрат полностью.

На мачте флагмана взвились пестрые флажки. Ведомые, повинуясь приказу, начали маневр. Армада разворачивалась в широкую линию, заслоняя собой солнце. Тень от наших корпусов поползла по городу, пожирая крыши, причалы и обреченные корабли.

В гондоле закипела работа. Механики проверяли замки бомболюков. Артиллеристы занимали места у сброса.

Мои ладони легли на штурвал механического сбрасывателя. Прохладный металл, вал с кулачками. Наша «музыкальная шкатулка», играющая похоронный марш.

Задача стояла простая и жуткая одновременно. Пройти над Канатным двором строго вдоль оси. Уложить серию зажигательных кассет так, чтобы вспороть крышу от края до края, создав огненный шторм, потушить который будет невозможно.

— Подходим, — хрип Игната перекрыл гул моторов; он стоял рядом.

Медная нить прицела совместилась с торцом здания. Пальцы привычно ввели поправку на снос.

Сердце стучало, как паровой молот. Страх исчез. В голове было осознание того, что прямо сейчас я собственноручно переворачиваю страницу истории.

Город внизу проживал последние мгновения в своем прежнем обличье. Секунда — и он превратится в руины.

Прости, Британия, сама напросилась.

— Готовность!

Эскадра шла единым, несокрушимым фронтом. Тридцать бомбардировщиков. Тридцать небесных палача.

Палец лег на фиксатор.

Секунда. Еще одна.

— Сброс! — команда вырвалась из легких вместе с облачком пара.

Навалившись всем весом на штурвал сбрасывателя, я заставил тяжелое колесо провернуться. Промороженный металл, покрытый инеем, обжигал даже сквозь кожу перчаток, а возвратные пружины отчаянно сопротивлялись, скрипя на морозе.

Щелк.

Короткий удар, напоминающий звук ломающейся кости. В реве двигателей уловить его ухом было невозможно, но мои ладони, вцепившиеся в обод, отчетливо ощутили вибрацию сработавшей тяги. Стальной распредвал пришел в движение. Первый кулачок — идеально отполированный эксцентрик — вдавил рычаг.

Внизу, под рифленым настилом гондолы, разошлись створки люка.

Я не останавливался, продолжая вращать штурвал с методичностью автомата. Оборот — секунда. Оборот — ушедшая вниз смерть.

Щелк. Щелк. Щелк.

Механизм, рожденный в чертежах и воплощенный в железе, работал безупречно. Моя «музыкальная шкатулка» исполняла свою жуткую партитуру, только вместо нот она рассыпала по небу чугунные гостинцы.

Не отрываясь от наглазника, я жадно ловил каждое движение внизу. Черные каплевидные снаряды, вывалившись из чрева «Катрины», стремительно набирали скорость. Поток воздуха подхватил фанерные стабилизаторы, мгновенно выровнял кассеты и развернул их носами строго в зенит, превращая беспорядочное падение в управляемый полет.

Метрах в ста над крышами, где воздух был плотнее, беззвучно расцвели дымки вышибных зарядов. Контейнеры раскрылись, словно перезрелые стручки, выплевывая смертоносную начинку.

Сотни цилиндров, сверкая на солнце полированными боками, устремились вниз плотным, жужжащим роем.

Первая серия накрыла крышу Канатного двора.

Никаких голливудских взрывов. Поначалу. Снаряды, разогнанные гравитацией, с легкостью пробили крышу, исчезнув в недрах здания, как камни в темной воде. Кровля покрылась оспой черных дыр, из которых выбило сизые облачка пыли.

Секунда звенящей тишины, ощущаемой даже сквозь гул моторов.

А затем длинное здание, похожее на гигантскую казарму, словно сделало глубокий, судорожный вдох. Крыша приподнялась, вспучилась неестественным горбом и тяжело ухнула обратно, ломая стропила.

Ослепительно белая вспышка выжигала сетчатку. Свет, ярче полуденного солнца, пробился сквозь запыленные окна, сквозь щели в кладке, сквозь свежие проломы.

Температура в очагах мгновенно скакнула до значений, при которых кирпич чуть ли не течет, как свечной воск. Однако жар был половиной беды. Истинный ужас таился в том, чем был набит этот цех.

Сухая пенька. Бочки со смолой. Промасленный такелаж.

«Дыхание Дьявола» — адская смесь, которую мы ночами варили в закрытых цехах Игнатовского, — сработала катализатором. Она заставляла гореть сам воздух.

Вакуумный удар. Выжженный в доли секунды кислород создал внутри замкнутого объема цеха зону чудовищного разряжения. Стены здания, не выдержав напора атмосферы снаружи, сложились внутрь, как карточный домик.

Грохот докатился до нас с запозданием, ударив по ушам звуковой волной. Канатный двор перестал существовать, превратившись в огненную геенну.

Из провалов, закручиваясь спиралями, повалил жирный черный дым. Занялась смола — тонны драгоценной корабельной смолы. Черный гриб начал расти, закрывая обзор, но я не останавливался.

— Есть! — заорал Федя, напрочь забыв про чины. Он исступленно колотил кулаком по переборке. — Прямо по хребту! Легла, родимая, как влитая!

Мои руки продолжали крутить штурвал, укладывая бомбы дальше по линии, словно швея делает стежки. Вал вращался, кулачки толкали тяги. Мы пропарывали здание от края до края, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Внизу текла огненная река. Пожар распространялся с противоестественной скоростью, пожирая пространство. Пламя бежало по канатам, как по бикфордовым шнурам, перекидываясь на соседние секции и склады готовой продукции.