Напротив, на массивном дубовом стуле, сидел генерал-лейтенант Опперман. Он не шевелился уже минут десять. Старый вояка, «Людоед», как его звали за глаза в инженерном корпусе, походил на монумент самому себе.
— Тридцать верст, говорите? — его голос прозвучал как скрежет жерновов.
— Так точно, Ваше Превосходительство, — я стоял у окна, стараясь не выдать дрожь в коленях. Внешне — скала, внутри — желе на вибростоле. — Второй комплект развернут на полигоне за городом. Поручик Раевский и Анна Сергеевна на приеме.
— Тридцать… — повторил он, словно взвешивая эту цифру на языке. — Конный вестовой, загнав лошадь в мыло, по такой грязи будет скакать часа два. А то и три, если шею не свернет.
Он резко подался вперед, и эполеты тускло блеснули.
— Вы утверждаете, Воронов, что ваша искра долетит туда быстрее, чем я успею чихнуть?
— Быстрее, чем вы успеете подумать о том, чтобы чихнуть, — позволил я себе легкую наглость.
Опперман хмыкнул. Он взял лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Но писать не стал. Он поднял на меня немигающий взгляд.
— Вы понимаете, что сейчас произойдет? Я напишу текст. Не «Здравствуй, мама» и не «Погода дрянь». Я напишу то, что невозможно угадать, подсмотреть. То, что невозможно передать заранее условным сигналом вроде дыма из трубы или зеркальцем с колокольни.
Он прикрыл лист ладонью лопатой, словно играл в покер с шулерами.
— Если с того конца придет хоть одна неверная буква… Если там будет хоть намек на заготовку… Я вас уничтожу. Я лично прослежу, чтобы вы гнили в таких местах, где даже крысы дохнут от тоски.
— Пишите, генерал, — кивнул я.
Скрип пера в тишине кабинета казался оглушительным. Опперман писал медленно, с нажимом. Закончив, он сложил листок вдвое, спрятав текст, и протянул его своему человеку.
— Прибыть на место расположения людей Воронова, — сказал он, проходя мимо меня. — Передать его им лично. И проследить чтоб те сразу же занялись передачей сообщения. Внимательно следить. Если те будут хоть что-то выглядывать по сторонам — скачешь назад и докладываешь!
Служивый судорожно сглотнул, взял листок и спрятал его во внутренний карман. Он бросил на генерала испуганный взгляд, потом посмотрел на меня.
— Бегом! Лошадей не жалеть! — рявкнул Опперман. — И передай там — буква в букву!
Тот кивнул и убежал.
Прикинув, что семь верст вояка может проскакать за полчаса, минут через десять я включил мой «Кирпич».
— Включаю питание, — сказал я.
Щелкнул рубильник. Стрелка гальванометра дернулась и замерла.
В кабинете повисла тишина.
Все уставились на «Кирпич». Еще через минут десять генерал не выдержал:
— Не работают твои фокусы, Воронов.
— Вы думаете, что служивый уже прибыл?
Опперман лишь хмыкнул. И в этот самый момент «Кирпич» ожил.
ТРРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!
Звук разряда в маленьком кабинете хлестнул по ушам, как выстрел. Есин на диване вздрогнул. Опперман даже не моргнул, глядя на прыгающую искру в разряднике.
Я быстро записывал точки, тире, паузы. Это была музыка. Музыка новой эры, которую пока слышали только мы.
Текст был длинным. Генерал не поскупился на бессмыслицу. Но Раевский хорошо держал ритм и я всё успевал записывать.
— Прием завершен, — откинулся я через минуту.
И наступила тишина.
— Ну? — Опперман барабанил пальцами по столу. — Что там тебе настучал твой «Кирпич»?
Опперман подался вперед, впившись взглядом в лист, на который я записал точки и тире.
— Что это? Что за чертовщину вы мне подсунули? Воронов! Где тот текст, что я отправил со служивым⁈
— Вам записать или прочитать по буквам? — снова с вызовом спросил я.
— Пишите.
Я склонился над листом и быстро перевел морзянку в буквы. После чего протянул ему лист.
Он читал, читал по буквам, и я видел, как меняется его лицо.
Каменная маска трескалась. Сквозь профессиональный скепсис проступало что-то другое. Шок. Неверие.
Текст генерала был шедевром паранойи: «Азимут сорок. Три вороны на сухой сосне едят кашу. Гвоздь забыт в кителе. 1821 год. Аминь.»
Ни одной ошибки. Ни одной пропущенной точки.
Опперман переводил взгляд с листа на меня и обратно. Раз, второй, третий. Его губы шевелились, беззвучно повторяя слова.
— «Кашу»… — пробормотал он. — Я специально написал эту глупость. Думал, догадаетесь заменить на что-то логичное.
Он медленно поднял на меня глаза. В них больше не было «Людоеда». В них был профессиональный военный инженер, который только что увидел, как рушится привычный мир, состоящий из курьеров, голубиной почты и сигнальных костров.
— Тридцать верст… — прохрипел он. — За минуту. Без проводов. Через леса и холмы.
Он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад и упал, но генерал даже не обернулся. Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
— Воронов, — он остановился у карты губернии, висевшей на стене, и ткнул в неё пальцем. — Вы хоть понимаете, что вы наделали?
— Выполнил приказ Великого Князя, — осторожно ответил я.
— К черту Князя! — рявкнул Опперман, и Есин снова вжался в диван.
Он повернулся ко мне, и его лицо пылало.
— С этой вашей… коробкой… Я могу сидеть в штабе и знать, что происходит на фланге за пятьдесят верст. Я могу корректировать артиллерию, не видя цели. Я могу поднять полк по тревоге быстрее, чем противник успеет зарядить пушки! А если передавать по цепочке, то расстояние может быть в десятки, сотни раз увеличено!
Он подошел к столу и ударил по «Серии Б» ладонью. Не со злостью, а с уважением. Как хлопают по крупу хорошего боевого коня.
— Это глаза и уши, которые нельзя отрезать, перехватив вестового. Это голос, который нельзя заглушить барабанным боем.
Опперман посмотрел на меня, и впервые за всё время его губы тронула тень улыбки. Хищной, но одобрительной.
— Вы не шарлатан, Воронов. Вы гораздо хуже. Вы опасный человек. Потому что вы только что изменили правила игры, по которым воевали тысячи лет.
Он повернулся к бледному губернатору.
— Есин! Перо и бумагу! Живо! Я пишу рапорт Его Высочеству.
Потом он снова посмотрел на меня.
— А вы, Воронов… — он хмыкнул, доставая из кармана серебряный портсигар. — Готовьтесь. Ваши спокойные дни в тайге закончились. Армия вцепится в вашу глотку и не отпустит, пока у каждого командира роты не будет такого ящика.
* * *
Пока Опперман писал, тишина в кабинете губернатора сгустилась до такой степени, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.
Потом он медленно поднял голову.
В его глазах больше не было льда. Там горел огонь. Огонь фанатика своего дела, который только что увидел, как рушатся вековые стены военной доктрины.
Он шагнул ко мне и остановился вплотную, нависая своей огромной тушей, протянув руку. Ладонь у него была широкая, жесткая, похожая на саперную лопату.
— Это победа, Андрей Петрович, — пророкотал он. Не «Воронов», заметьте. «Андрей Петрович». — Безусловная виктория.
Я пожал его руку. Крепко, по-мужски, чувствуя мозоли от поводьев и эфеса.
— Служу России, Ваше Превосходительство.
Опперман усмехнулся. Из «Людоеда» он на мгновение превратился в старого, мудрого наставника.
— Бросьте уставщину. Мы с вами сейчас не на плацу. Мы… в будущем. — Он снова посмотрел на зелёные ящики. — Вы понимаете, что теперь будет? Вы разворошили осиное гнездо. Как только мой рапорт ляжет на стол Его Высочества, военное ведомство встанет на дыбы. Нам нужны эти «кирпичи». Тысячи. В каждый гарнизон, на каждый форпост, на каждый корабль.
Он начал ходить по кабинету, заложив руки за спину, и его голос крепчал с каждым шагом.
— Вы должны будете расширить производство. Немедленно. Казенные заказы, финансирование… Мы загрузим ваш завод на десять лет вперед. Вы не будете знать продыху. Ваши люди будут спать у станков.
Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается холодок. Стать главным поставщиком армии? Заманчиво. Деньги, статус. Но это ловушка. Золотая клетка. Я превращусь в интенданта, вечно трясущегося над планом и отбивающегося от ревизоров. Моя артель, мой «Лисий хвост», моя мечта о свободной земле — всё это будет перемолото жерновами государственной машины.
