Поэтому мы поступили как настоящие рок-звезды после удачного концерта: заперлись в номере.
Номер в лучшей гостинице города был максимально комфортным. Две комнаты, плюшевые портьеры, пахнущие пылью веков, и кровать размером с небольшой аэродром.
— Игнат! — гаркнул я в коридор, высунув голову.
Мой верный цербер материализовался мгновенно.
— Здесь, Андрей Петрович.
— Организуй нам ужин. Сюда. Прямо в номер. Самое лучшее, что найдешь на кухне. Стерлядь, расстегаи, рябчиков, икры. Шампанского. Плачу тройной тариф за скорость.
Игнат ухмыльнулся в усы, козырнул и исчез.
Я вернулся в комнату. Аня сидела в глубоком кресле, сбросив туфли. Ножки у неё были маленькие, изящные, обтянутые чулками. Она откинула голову на спинку, глаза были закрыты.
— Мы победили? — спросила она тихо, не открывая глаз.
— Мы их сделали, Аня. Всухую. Как детей.
Я подошел сзади, положил руки ей на плечи, начал разминать затекшие мышцы. Она мурлыкнула, выгибаясь навстречу моим рукам.
— Генерал дал нам карт-бланш. Полный иммунитет. Мы теперь государство в государстве, Аня. Ни одна собака не гавкнет без команды из Петербурга.
Она открыла глаза.
— Значит, всё хорошо?
— Не просто хорошо. Мы перешли на следующий уровень.
Дверь скрипнула. Половые, кланяясь чуть ли не до пола, начали вносить подносы.
Ужин был варварски роскошным. Запеченная стерлядь, дымящиеся горшочки с жарким, гора пирожков, запотевшая бутылка шампанского, которую здесь, видимо, хранили для визита самого Императора.
Мы ели жадно, прямо руками, макая хлеб в соус, запивая ледяным шампанским. Напряжение последних недель, страх перед провалом, ужас перед Опперманом — все это требовало выхода. Мы смеялись над какой-то ерундой, я пересказывал ей, как вытянулось лицо губернатора Есина, когда сработал мой «кирпич».
Когда с едой было покончено, наступила другая фаза голода.
Аня подошла ко мне, держа в руке бокал. Её щеки горели румянцем, глаза блестели. Платье, строгое, дорожное, вдруг показалось мне лишним препятствием.
— Знаешь, Воронов, — прошептала она, ставя бокал на стол и подходя вплотную, так, что я чувствовал жар её тела. — Ты сегодня был… невыносимо самонадеянным.
— Тебе не понравилось?
— Я была в восторге.
Она потянула меня за лацканы сюртука.
* * *
Утро встретило меня не похмельем, а холодной, звенящей ясностью.
Я оставил Аню досыпать в гостинице под присмотром Игната и пары пластунов. Моя следующая встреча требовала одиночества. И полной концентрации.
Особняк Демидовых выглядел так же помпезно, как и месяц назад, но теперь я видел то, чего не замечал раньше. Трещина на штукатурке у карниза. Потускневшая позолота на воротах. Нечищеный снег у бокового входа.
Запах упадка.
Швейцар, тот самый, которого Игнат в прошлый раз припечатал к стене, узнал меня. Он побледнел, вытянулся во фрунт и распахнул двери так быстро, словно боялся, что я пройду сквозь них, не открывая.
— Павел Николаевич у себя?
— Так точно, ваше… ваше высокородие.
Я прошел по анфиладе комнат. Здесь было тихо. Слишком тихо для дома одного из богатейших людей Урала. Куда делись толпы просителей? Где снующие приказчики? Пустота. Крысы бегут с тонущего корабля первыми, а слухи о проблемах Демидова, видимо, расползлись по городу, как плесень.
Я вошел в кабинет без доклада.
Демидов сидел за тем же столом. Но если в прошлый раз он изображал хозяина жизни, то теперь передо мной сидел мужчина с осунувшимся серым лицом. Его сюртук висел на плечах мешком, а холеные руки, лежащие на столешнице, мелко подрагивали.
Он поднял на меня взгляд. В нем плескалась такая густая, черная ненависть, что ею можно было смолить лодки. Но за ненавистью прятался страх.
— Чего тебе еще надо, Воронов? — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега. — Ты получил Аню. Получил земли. Получил своего генерала. Пришел сплясать на моих костях?
Я не спеша подошел к креслу напротив, развернул его и сел, закинув ногу на ногу.
— Плясать — это не мой профиль, Павел Николаевич. Я инженер, а не балерина. Я пришел поговорить о делах.
— У нас нет общих дел, — огрызнулся он, но как-то вяло, без огонька. — Ты меня ограбил.
— Я вас спас, — жестко поправил я. — От каторги.
Демидов сжался. Упоминание о наемном убийце действовало на него как удар хлыстом.
— Так зачем ты здесь? Добивать?
Я внимательно посмотрел на него. На столе перед ним лежала стопка бумаг. Счета. Иски. Требования кредиторов. Степан был прав. «Дядюшка» был в долгах как в шелках. Его империя, казавшаяся монолитом, на деле стояла на гнилых подпорках заемных денег. И кредиторы рвали его на части.
— Добивать? — я усмехнулся. — Зачем? Мёртвый лев не кусается, но и пользы от него — только шкура. А мне нужно больше. Мне не нужны твои деньги, Павел Николаевич, — сказал я, отпуская столешницу и откидываясь на спинку кресла. — Оставь свою мелочь швейцарам. Мне нужно то, что дороже золота.
Демидов нахмурился. Его взгляд метнулся к сейфу, потом снова ко мне. Он явно не понимал, куда я клоню. В его мире, где всё измерялось векселями и душами крепостных, понятие «дороже золота» было абстракцией.
— Говори прямо, Воронов. Не тяни жилы.
— Мне нужны твои мозги. Точнее, мозги твоих мастеров. Технология.
Я наклонился вперед, загибая пальцы:
— Первое: полная техническая документация по всем плавильным печам. Невьянск, Тагил — всё. Состав шихты, температурные режимы, время плавки, добавки. Второе: принципы проката. Третье: ковка. Чертежи молотов, режимы закалки инструментальной стали.
В кабинете повисла тишина. Тяжелая и ватная. Демидов смотрел на меня так, словно я только что попросил его продать мне скелет его родной матери, чтобы сделать из него учебное пособие.
Его лицо начало медленно наливаться кровью. Сначала побагровела шея над крахмальным воротничком, потом щеки, и, наконец, лысина покрылась красными пятнами.
— Что?.. — просипел он. — Что ты сказал⁈
— Ты слышал. Мне нужны твои книги. Мастерские журналы. Рецептура. Всё, что твои деды копили веками.
БАМ!
Демидов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула хрустальная чернильница. Он вскочил, опрокинув кресло, и его трясло от бешенства. Это был уже не тот сломленный человек, которого я видел минуту назад. Во мне пробудился его родовой бес — гордыня Хозяина Урала.
— Да как ты смеешь⁈ — заорал он, брызгая слюной. — Щенок! Безродный пёс! Ты хоть понимаешь, о чём просишь⁈ Это наследие Демидовых! Это секреты, за которые мои предки убивали конкурентов! За которые людей ссылали в Сибирь, лишь бы они молчали!
Он заметался по кабинету, хватаясь за голову.
— Технологию ему подавай! Рецептуру! Ты, грязный выскочка, возомнивший себя инженером потому, что скрутил пару проволок! Ты думаешь, металл — это просто химия? Это искусство! Это магия, которая передается от мастера к подмастерью с кровью! А ты хочешь, чтобы я выложил всё это на стол? Чтобы я предал память рода? Чтобы я отдал ключи от сердца Урала какому-то проходимцу, который без году неделя как вылез из тайги⁈
Он остановился напротив меня, тяжело дыша. Глаза его вылезли из орбит.
— Никогда! Слышишь, Воронов? Никогда! Я лучше взорву эти заводы к чёртовой матери! Я лучше затоплю шахты! Но ты не получишь наших секретов. Это коммерческая тайна! Это моя плоть и кровь! А ты… ты никто! Ты пыль под моими сапогами!
Я молча слушал эту тираду. Не перебивал. Дал ему выпустить пар. Пусть проорется. Гнев — это хорошо. Гнев сжигает последние силы.
Я подождал несколько минут, пока тот метался по кабинету, выпуская пар в ругательствах и криках.
— Закончил? — спросил я спокойно.
Демидов замер, хватая ртом воздух. Моё спокойствие действовало на него как красная тряпка, но сил орать у него уже не было. Он оперся руками о край стола, глядя на меня исподлобья.
— Пошел вон, — прохрипел он.
