Я взял со стола верхнюю бумагу. Уведомление из банка о просрочке платежа по закладной Нижнетагильского завода.
— Красивая гербовая печать, — заметил я, разглядывая документ. — «В случае неуплаты долга в срок до первого апреля сего года, имущество подлежит описи и продаже с молотка».
Я поднял на него глаза.
— Скажи мне, Павел Николаевич, что будет стоить твой «секрет рода», когда завод продают на металлолом?
Демидов дернулся, словно от пощечины.
— Сколько стоит твоя «магия», когда в цеха заходят жандармы и опечатывают горны? — продолжил я, понизив голос. — Ты кричишь о традициях. О крови. Но давай посмотрим правде в глаза. Твои традиции прогнили. Твои заводы работают по старинке. Ты жжешь уголь там, где можно использовать газ. Твои мастера определяют температуру «на глазок», по цвету пламени, и поэтому у тебя три плавки из десяти идут в брак.
Я встал и подошел к нему вплотную.
— Ты называешь меня выскочкой. Пусть так. Но этот выскочка делает сталь лучше твоей. Быстрее чем ты. И дешевле. И знаешь почему? Потому что для меня металлургия — это не магия. Это наука. Это термометры, это химия, это точный расчет.
Я бросил уведомление из банка обратно на стол. Оно спланировало прямо под нос Демидову.
— Твои секреты умирают, Павел Николаевич. Они умирают вместе с твоими старыми мастерами, которые уносят их в могилу, потому что боятся конкуренции. Твоя империя — это колосс на глиняных ногах, и дождь уже пошел.
Демидов молчал. Он смотрел на бумагу, и его плечи опускались всё ниже. Весь его пафос, вся эта аристократическая спесь вытекали из него, оставляя только усталого, загнанного в угол человека.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он. Голос был тусклым, мертвым. — Забрать всё даром?
— Нет. Я предлагаю сделку.
— Ты отдаешь мне документацию. Всю. Без утайки. Мы модернизируем твои линии. Внедряем новые методы продувки, ставим приборы контроля.
— Ты хочешь учить моих людей работать? — горько усмехнулся он.
— Я хочу научить их работать эффективно. Дать им стандартизацию. Мы снизим себестоимость твоего чугуна на тридцать процентов за полгода. Мы поднимем качество проката до уровня, который даже англичанам не снился.
— И зачем это тебе, Воронов? — он посмотрел на меня с подозрением. — Ты же можешь просто подождать, пока я сдохну, и купить всё за копейки.
— Могу, — кивнул я. — Но мне нужен металл сейчас. Много металла. Качественного. Мой завод не успевает. Мне нужны поставщики. Надежные поставщики, а не банкроты, у которых домна гаснет через день из-за нехватки оборотных средств.
Я посмотрел ему в глаза.
— Выбор у тебя простой, Павел Николаевич. Либо мы партнеры — вынужденные, ненавидящие друг друга, но партнеры, — и я вытаскиваю твою задницу из долговой ямы, попутно получая то, что мне нужно. Либо ты гордо тонешь вместе со своими секретами, а я покупаю твои развалины на аукционе через полгода и всё равно нахожу эти чертовы книги в архиве. Только тогда ты будешь стоять на паперти, а я буду пить чай в этом кабинете.
Я замолчал, давая словам впитаться.
В комнате было слышно только тиканье напольных часов. Тик-так. Тик-так. Время Демидова утекало.
Он медленно обошел стол и рухнул в свое кресло. Теперь оно казалось слишком большим для него. Он закрыл лицо руками, посидел так пару секунд, потом провел ладонями по лицу, словно смывая маску.
— Ты дьявол, Воронов, — прошептал он. — Ты настоящий дьявол. Ты берешь за горло и улыбаешься.
— Я реалист, — парировал я. — Так что?
Он тяжело вздохнул. Потянулся к ящику стола, достал оттуда связку ключей на тяжелом медном кольце. Звякнул ими, как кандалами.
В его взгляде была боль человека, который собственноручно подписывает смертный приговор своему прошлому. Он понимал, что я прав. Понимал, что его мир «интуитивной металлургии» проиграл моему миру «индустриального стандарта». И это понимание жгло его сильнее, чем раскаленный металл.
Он бросил ключи на стол.
— Это от архива. Там всё, — голос Демидова сорвался. — Рецепты деда. Записи отца. Мои собственные опыты. Забирай. Пусть твои… химики… копаются в наших кишках.
Он отвернулся к окну, не в силах смотреть на то, как я беру ключи.
— Но запомни, Воронов, — сказал он спиной ко мне. — Ты можешь украсть рецепт. Можешь поставить свои приборы. Но душу металла ты не купишь. Она тебе не дастся.
— Душу оставим поэтам, Павел Николаевич, — сказал я, пряча ключи в карман. — Мне нужен качественный чугун и сталь, которая не лопается на морозе. Остальное — лирика.
Я пошел к выходу. У двери я остановился.
— Мои люди придут завтра утром. Раевский и кто-то из помощников для погрузки. Прикажи, чтобы им не чинили препятствий.
Демидов не ответил. Он сидел, ссутулившись, глядя на серый весенний город за окном.
* * *
На следующее утро наш двор напоминал сцену ограбления библиотеки Ватикана.
Подвода, запряженная парой тяжеловозов (обычные лошади под таким грузом просто легли бы и попросили их пристрелить), въехала в ворота, проседая на рессорах. Игнат спрыгнул с козел, отдуваясь и вытирая пот со лба, хотя на улице стоял бодрящий утренний морозец.
— Ну и тяжесть, Андрей Петрович! — выдохнул он, хлопнув ладонью по борту, заваленному ящиками. — Там что, свинец внутри? Или грехи Демидовские так весят?
— Там знания, Игнат, — усмехнулся я, сходя с крыльца конторы. — А знания, как известно, груз тяжкий. Многия знания — многия печали. Особенно для тех, кто их лишился.
Следом за Игнатом из саней выбрался Раевский. Вид у поручика был торжественный и немного ошалелый, словно он только что лично вынес из горящего храма Святой Грааль, прикрывая его собственной шинелью. В руках он сжимал толстую, обтрепанную папку с таким благоговением, с каким верующие держат мощи святых.
— Андрей Петрович, — выдохнул он, подходя ко мне. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Вы не представляете… Мы даже опись не успели полную составить. Там… там бездна! Деды, прадеды… Век наблюдений!
— Заноси, — скомандовал я, чувствуя, как внутри просыпается азарт гончей, почуявшей кровь. — В мой кабинет. Всё. До последнего клочка бумаги. И охрану у двери. Чтобы даже муха не пролетела без допуска.
Мы таскали эти ящики час. Пыльные, громоздкие, окованные потемневшей медью сундуки и кожаные кофры, пахнущие плесенью, старым сургучом и чужими секретами. Когда последний ящик с глухим стуком опустился на пол моей горницы, я почувствовал себя Али-Бабой, который только что вскрыл пещеру, но вместо золота нашел там инструкцию, как это золото печатать.
— Свободны, — кивнул я парням. — Саша, ты тоже иди. Отдохни. Мне нужно побыть с этим наедине.
Раевский хотел было возразить, явно желая приобщиться к таинству, но, поймав мой взгляд, кивнул и вышел, плотно притворив дверь.
Я остался один.
Тишина в кабинете была абсолютной. Я подошел к столу, на который Раевский водрузил самую большую, самую потрепанную амбарную книгу в кожаном переплете с тиснением «Невьянскъ. Плавильныя печи. 1798».
Щелкнул замок. Тяжелая обложка скрипнула, открывая пожелтевшие, ломкие страницы, исписанные убористым почерком с «ятями» и завитушками.
Ну, здравствуй, «магия предков». Давай посмотрим, что у тебя под юбкой.
Я заварил себе кружку крепчайшего чая — такого, чтоб ложка стояла, плеснул туда для бодрости ложку спирта, придвинул лампу поближе и нырнул.
И утонул.
Первые полчаса я читал с интересом историка. Это действительно была хроника. Хроника борьбы человека с камнем и огнем. Рецепты шихты, записанные еще при Петре Великом. Заметки о том, какая древесина дает лучший уголь (береза — хорошо, ель — «дымно и смрадно»).
Но чем дальше я читал, тем больше моя историческая любознательность сменялась профессиональным ужасом человека с поверхностными знаниями инженерии XXI века. А ужас постепенно перерастал в злую, хищную радость.
— Мать твою за ногу… — прошептал я, вчитываясь в описание процесса плавки чугуна. — Вы что творили, идиоты?
