Это была не металлургия. Это была кулинария. Причем кулинария «на глазок», где повар сыплет соль горстями, не пробуя, и молится, чтобы суп не прокис.
Вот, например, температурный режим.
«Держать огонь ярый, доколе цвет внутри горна не станет аки окаянное око в гневе, но не белее молока утреннего».
Я потер переносицу. «Окаянное око». Серьезно? Это сколько в градусах Цельсия? Тысяча двести? Тысяча триста? Или как повезет?
Они определяли температуру на глаз! В прямом смысле слова. Мастер смотрел в летку и решал: «Пора». Ошибся на десяток — получил брак. Ошибся в другую сторону — пережег уголь, спалил футеровку.
Я схватил карандаш и начал быстро считать на полях своего блокнота, переводя их «пуды угля на пуд руды» в понятные мне категории КПД.
Волосы на голове зашевелились.
Они сжигали в три раза больше топлива, чем было нужно! В три раза! Тепло просто улетало в трубу, грело уральское небо, радуя ворон. Рекуперация? Подогрев дутья отходящими газами? Нет, не слышали. Они дули в печь холодным воздухом, тратя драгоценную энергию горения просто на то, чтобы нагреть этот воздух внутри печи!
— Вы жгли деньги… — бормотал я, листая страницу за страницей. — Вы топили ассигнациями печи, Павел Николаевич. И называли это «секретом мастерства».
Дальше — хуже. Химия.
Для местных мастеров химия была где-то между астрологией и шаманством.
«Ежели железо хрупко и ломается аки стекло, знать, руда порченая, или бес попутал. Бросать в плавку кости жженые до бела».
— Фосфор, — констатировал я, чиркая в блокноте. — У них переизбыток фосфора в руде. А «кости жженые» — это кальций, известь. Они интуитивно, методом тыка, нащупали флюс, но даже не поняли, почему это работает!
Они боролись с серной и фосфорной хрупкостью молитвами и добавлением всякой дряни, вместо того чтобы просто рассчитать кислотность шлаков. Они не управляли процессом — они угождали ему, как капризному божеству.
Я устало поднял голову от записей, чувствуя, как меня распирает от хохота. Нервного, но торжествующего.
Демидов боялся, что я украду его секреты.
Украду? Да эти «секреты» надо сжигать на площади, как ересь!
Передо мной лежал не учебник, а список ошибок. Грандиозный каталог неэффективности. Я видел «дыры» в их технологии размером с домну.
Вот здесь, на этапе подготовки руды. Они не обогащают её толком, кидают пустую породу в печь. Тратят энергию на плавление камня, который потом уходит в шлак. Достаточно поставить простой магнитный сепаратор (грубый, механический, боже, да я его за день нарисую!) — и мы поднимем содержание железа в шихте на двадцать процентов.
Вот здесь, дутье. Они используют меха. Кожаные, скрипучие меха, которые дают пульсирующий, неровный поток воздуха. Печь «дышит», температура скачет. А у меня есть паровые машины! Я могу поставить турбонагнетатель. Простейший центробежный вентилятор. Ровное и постоянное дутье. Температура в ядре поднимется градусов на двести!
Я встал и начал ходить по кабинету. Мысли били по вискам.
Это было чувство бога. Нет, не того, что сидит на облаке. А бога-инженера из игры-стратегии, который открыл древо технологий и понял, что противники всё ещё бегают с каменными топорами, пока он строит танки.
Мне не нужно было изобретать ничего фантастического. Мне не нужны были нанороботы или лазеры. Мне просто нужно было применить законы физики и химии 7-го класса советской школы к этому средневековому варварству.
Я подлетел к карте наших будущих заводов, висевшей на стене, и начал чертить прямо поверх неё углем.
— Домна № 1… Ставим кауперы для подогрева воздуха. Используем отходящий газ — его там море, он горячий, он дармовой! Экономия угля — сорок процентов.
— Шихта… Дробилки. Грохоты для сортировки по фракции. Мелочь — в агломерацию. Крупное — в печь. Равномерность газопроницаемости столба шихты…
Я бормотал вслух, сыпал терминами, которых здесь никто не знал. Газопроницаемость. Легирование.
Я чувствовал себя хирургом, который вошел в палату к знахарям. Они лечили перелом подорожником и танцами с бубном. А я знал, как наложить гипс. И даже как вставить титановый штифт.
Павел Николаевич, старый ты лис… Ты держался за эти книги, как за святыню. Ты думал, что тут сокрыта сила твоего рода. А тут сокрыта его слабость. Твоя империя стояла не на «душе металла», а на чудовищном, невероятном терпении русского мужика и безграничных лесных ресурсах, которые вы сжигали без счета.
Но лес не бесконечен. И терпение тоже.
Мой взгляд упал на раздел «Прокат кровельного железа». То, чем славились Демидовы. Знаменитое железо, которым крыли крыши Лондона.
«Мазать валы салом медвежьим, смешанным с графитом толченым…»
Я хмыкнул. Смазка. Примитивная, но рабочая. Здесь они угадали. Графит работает. Но валы… Я всмотрелся в чертеж вальцов. Они были чугунные. Литые. С раковинами и неравномерной твердостью. Поэтому лист получался разнотолщинным.
Я сел и начал рисовать новый прокатный стан. Валки — стальные. Цементированные. Шлифованные. Мы сделаем их на моем новом токарном станке, который Аня доведёт до ума. Мы дадим такой класс чистоты поверхности, что демидовские мастера удавятся от зависти на собственных фартуках.
Или шихтование. Я открыл раздел о выплавке стали.
«Железо старое, подковы, гвозди ржавые — всё в дело идет, ежели переплавить трижды с углем древесным».
Ну конечно. Они науглероживали металл, просто «купая» его в угле. Долго, дорого, непредсказуемо.
Я делаю тигельную сталь. Настоящую. Контролируемую. Я могу взвесить компоненты на весах. Грамм углерода, грамм марганца… Марганец!
Я замер.
В местных рудах полно марганца. Они считали его грязью. Пустой породой. А это — ключ к износостойкости! Сталь Гатфильда! Броня! Рельсы, которые не стираются!
Если я научусь выделять марганец и добавлять его в нужной пропорции… Я получу сталь, которая будет резать их железо, как масло.
Меня трясло от возбуждения.
Это был не просто «скачок». Это была революция. Я мог за полгода пройти путь, который европейская металлургия ковыляла лет пятьдесят.
Я схватил чистый лист бумаги. Рука дергалась, не успевая за мыслью.
План модернизации:
1. Лаборатория. Хватит «окаянных очей». Нужны пробы. Химический анализ. Титрование.
2. Весовой контроль. Никаких «теленок руды». Весы на каждом этапе. Вход — выход. Баланс массы.
3. Температура. Пирометр! Хотя бы примитивный, оптический. Нить накаливания на фоне пламени в глазке. Сравнить яркость. Господи, это же элементарно! Лампочка, реостат, батарейка — у меня всё это уже есть для радио! Мы будем знать температуру с точностью до десяти градусов!
Я рассмеялся в голос. Эхо отразилось от стен съемного кабинета.
Демидов, ты подарил мне не просто ключи от своих заводов. Ты подарил мне инструкцию «Как не надо делать». И это был самый ценный подарок.
Я посмотрел на стопку книг. Теперь они не казались мне священными фолиантами. Это были учебники для двоечников. А я собирался стать директором этой школы.
Глава 20
Очередной визит в кабинет Демидова отличался от предыдущего кардинально. Если в прошлый раз я входил туда как завоеватель, пинком открывающий ворота вражеской крепости, то сегодня я чувствовал себя… ну, скажем, кризис-менеджером, которого пригласили в сумасшедший дом, чтобы объяснить пациентам, почему нельзя есть штукатурку.
Павел Николаевич сидел за своим огромным столом, как свергнутый монарх в изгнании. Сюртук на нем был безупречен, но лицо — серое, с желтизной, как старый пергамент. Он смотрел на меня не с ненавистью, а с какой-то обреченной усталостью человека, которого заставляют пить горькое лекарство.
Я не стал садиться. Я расхаживал по кабинету, раскладывая на всех доступных поверхностях — столе, приставном столике, даже на подоконнике — свои схемы.
— Итак, Павел Николаевич, — начал я, останавливаясь напротив него и опираясь кулаками о столешницу. — Мы закончили лирику. Приступаем к физике. Я изучил ваши книги. Всю эту вашу… «библию металлургов».
