Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард

Шеф жандармов сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок. Взгляд его — тяжёлый, пронизывающий — не отпускал меня, буравил, словно пытаясь добраться до самых потаённых мыслей. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовал, как в тишине созревает буря.

Наконец он разомкнул губы. Голос звучал глухо, с металлическими нотками:

— Но как вы решились? — Он медленно покачал головой. — Ставки… Пётр Алексеевич, ставки были чудовищны. Без малого полмиллиона! — Он подался вперёд, и я увидел в его глазах нечто среднее между гневом и невольным восхищением. — О вас уже весь Петербург языки чешет. Вы могли отказаться. Ну, пострадало бы имя — подумаешь, пересуды, сплетни… Месяц-другой, и забыли бы. — Бенкендорф резко откинулся назад. — Нет. Вы влезли в эту игру с головой. Поставили всё на кон.

Он помолчал, словно подбирая слова, и выдавил с какой-то странной интонацией:

— Вы не авантюрист, Пётр Алексеевич… Вы — чёрт знает что. Вашим действиям и названия-то нет. — Он хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Впрочем, одно скажу: язык у Вяземского теперь надолго прикушен. И это, пожалуй, единственный плюс во всей этой безумной истории.

— Вяземский и граф Гурьев — лишь исполнители. Вдохновитель наверняка Нессельроде и те, кто рядом с ним стоит. Мне даже немного жаль князя Вяземского. Этот хитрожопый еврей никогда бы не стал рисковать своими деньгами, а два ваньки-дурачка подставились под каток.

Забывшись, я не заметил, что рассуждаю вслух.

— Кто этот хитро… ый еврей и кто эти два дурачка? — не понял Бенкендорф.

Я вздрогнул, поняв, что проговорился.

— Это простонародная фигура речи, Александр Христофорович. Моё детство и отрочество прошло среди уличных мальчишек и в сиротском институте. От того мои манеры и изящная словесность иногда хромают.

Бенкендорф посмотрел на меня, но промолчал.

— Разрешить быть свободным. Да, Александр Христофорович я передал пятьдесят тысяч в фонд Марии Александровны. Благотворительность с моей стороны.

Бенкендорф кивнул и вернулся к бумагам.

Глава 28

Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.

Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.

Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.

Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.

Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.

Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Бенкендорф стоял перед государем, держа в руках еженедельный доклад. В глубоком кресле у окна расположился цесаревич Александр — отец настойчиво приучал наследника к тонкостям управления империей.

Николай Павлович посмотрел на закончившего доклад Бенкендорфа. Взгляд его был тяжёл.

— Александр Христофорович, — голос императора звучал сдержанно, но в нём угадывалось раздражение, — объяснитесь, насчёт нашего неугомонного князя Иванова-Васильева. Слухи дошли до меня, и слухи, скажу я вам, прескверные. Что там стряслось на самом деле?

— Ваше величество, мне доподлинно известны все обстоятельства дела, — Бенкендорф выдержал паузу, — и я готов доложить их со всей откровенностью.

— Слушаю вас.

Шеф жандармов говорил обстоятельно, не упуская деталей. Император слушал молча, лишь изредка сдвигая брови. Цесаревич поднялся с кресла и приблизился к отцовскому столу, ловя каждое слово.

Бенкендорф умолк. Шеф жандармов выдержал положенную паузу и сделал шаг вперёд — жест, означавший, что сейчас последует не просто доклад, а совет.

— Осмелюсь заметить, ваше величество, — голос его звучал веско, — за картами кроется нечто большее. Против князя ведётся тонкая, продуманная кампания. Его хотят очернить именно в ваших глазах. Убрать, зная ваше отношение к азарту.

Император нахмурился. Пальцы его вновь забарабанили по столу — верный признак раздражения.

— Человек, подверженный сей пагубной страсти, не может вызывать доверия, — отчеканил Николай Павлович, и в голосе его зазвенел металл. — Но… сумма? Ставка действительно была столь велика?

— Четыреста пятьдесят тысяч, ваше величество. Банковскими билетами.

Стоявший до того неподвижно цесаревич Александр не удержался — из груди его вырвался удивлённый выдох:

— Уф-ф…

Император бросил на сына быстрый взгляд, но промолчал. Цесаревич смущённо опустил глаза, понимая, что выказал излишнюю эмоциональность, неподобающую наследнику престола.

— Простите, ваше величество… Сумма и впрямь ошеломляет, — поспешил оправдаться Александр, но Бенкендорф его перебил:

— Осмелюсь доложить, ваше величество, дело еще серьезнее. Вчера купец первой гильдии Дёмин прилюдно бросил князю вызов. Три партии в штосс, ставка — десять тысяч золотом. Пусть, говорит, докажет перед всеми, что он не шулер. Князь в замешательстве, ваше величество. Ждет вашего соизволения.

— Да они с ума посходили⁈ — Император вскочил из-за стола и раздраженно отшвырнул перо. — И что же… князь?

— Ваше величество, зная ваше неприятие карточных игр, он, наверное, не смеет и шагу ступить без вашего слова, — дипломатично вступил цесаревич, заметив, как напрягся Бенкендорф.

Николай Павлович нервно заходил по кабинету, чеканя шаг по паркету.

— Ваше величество, позвольте заметить, — продолжил Александр. — Если князь откажется, пусть даже по вашему приказу, молва все равно припечатает его шулером. Скажут: за императорскую спину спрятался, побоялся проиграть по-честному.

Бенкендорф с нескрываемой благодарностью и облегчением взглянул на цесаревича. Сам он не осмелился бы столь прямо излагать государю столь щекотливую мысль.

— И когда назначена встреча? — спросил император, зло прищурившись.

— В пятницу, в Английском клубе, в шесть часов пополудни. Если князь не явится — значит, он действительно шулер и побоялся разоблачения. Ваше величество, теперь вы понимаете, как искусно обложили князя? Всё исполнено так, что ему ничего не остается, как сесть за карточный стол. И это при том, что князь, насколько мне известно, карточных игр не жалует и прежде ни разу не был замечен в склонности к азарту.

Император остановился и перевел тяжелый взгляд на Бенкендорфа:

— Что вы молчите? Подтверждаются слова цесаревича?

— Так точно, ваше величество. Князь — человек не играющий. И тем опаснее для него этот вызов. Дёмин выбрал оружие, которым князь не владеет, и поставил его в положение, где отказаться невозможно. Это не турнир — это западня. Мне кажется нужно дозволить князю прилюдно проиграть этот турнир чтобы все успокоились. Тем более что ему есть на что играть. Всем объявим, что вы были возмущены и накажите для видимости князя и всё успокоится.