Змий из 70х II (СИ) - Симович Сим

С этого момента ад стал персональным.

Счет времени исчез окончательно. Сутки слились в бесконечную, тягучую агонию.

Периодически в двери с лязгом открывалась узкая кормушка. Оттуда лился ослепительный, режущий сетчатку свет, заставляющий блондина кричать от боли и закрывать лицо руками. Невидимая рука ставила на пол железную миску с пресной, серой баландой и алюминиевую кружку воды.

Хирург бросался к еде, как дикий зверь. Мужчина выскребал кашу пальцами, давясь и кашляя. Он давно перестал быть столичным светилом. Гордость, цинизм, интеллектуальное превосходство — вся эта шелуха слетела, обнажив первобытные инстинкты выживания.

Голод сменялся холодом. Холод — горячкой.

Сломанные ребра так и не срослись. При каждом неловком движении костные отломки терлись друг о друга, вызывая приступы мучительной, спазматической боли. Дыхание превратилось в хриплый свист. Ал чувствовал, как внутри развивается воспаление. Тело горело.

Призраки приходили всё чаще.

Исай лежал прямо на полу карцера. Старик тянул к сыну синюшные, дрожащие руки. Кардиомонитор, взявшийся из ниоткуда, разрывался непрерывным, истеричным визгом. «Разряд!» — кричал Змий сам себе, молотя кулаками по пустому бетону, стирая костяшки в кровь. Но сердце дипломата не заводилось.

Затем появлялась Вика. Зеленоглазая секретарша плакала, прижимая к груди картонный тубус с чертежами. Ее светлые волосы были перепачканы кровью, а на шее багровел след от грубой пеньковой веревки.

— Это ты во всем виноват, — шептал голос Мэй откуда-то сверху. Архитектор стояла на краю глубокой ямы, глядя на него с безмерным презрением. Модель сбросила свое кашемировое пальто, и хирург с ужасом увидел, что ее идеальное тело изуродовано хирургическими швами и вживленным металлом. — Ты обещал, что у нас есть шанс. А теперь мы все в их власти.

— Нет! Уйдите! — хрипел врач, забившись в самый дальний угол камеры. Мужчина обхватил голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это просто химия. Нейронные сбои. Вас здесь нет!

Но мозг отказывался подчиняться логике.

Тьма начала обретать форму. Она больше не была пустой. В черных углах карцера шевелились тени. Они тянули к хирургу длинные, деформированные конечности.

Гул вентиляции превратился в голос Виктора.

Бессмертный куратор читал ему лекции о новом миропорядке. Баритон блондина в авиаторах лился отовсюду — из стен, с потолка, из собственной черепной коробки Ала.

«Искусство требует жертв, доктор. Вы — мертвый металл. Вы ломаетесь под давлением. Вы никто».

Слова ввинчивались в мозг, разрушая последние бастионы рассудка. Змиенко кричал, пытаясь перекрыть этот спокойный, равнодушный голос, но срывал связки до кровавой пены на губах.

Мужчина перестал спать. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вспыхивал красный оптический сенсор киборга. Механический монстр надвигался на него, лязгая титановыми приводами, и заносил стальной кулак. Врач вскакивал, бился о стены, сдирал ногти о бетонную кладку, пытаясь вырваться из запертой коробки.

Пальцы на руках превратились в сплошное кровавое месиво. Рубашка сгнила и сползла грязными лоскутами.

Змий больше не был тем блестящим, уверенным в себе Альфонсо Исаевичем. В углу зловонного каменного мешка сидело истощенное, сломленное существо. Спутанные светлые волосы слиплись от грязи и пота. Впалые щеки обросли густой щетиной.

Фиалковые глаза навсегда потеряли свой надменный, расчетливый блеск. Теперь в них плескалось безумие — глубокое, темное и необратимое.

Хирург сидел на ледяном полу, обхватив руками худые колени. Он смотрел прямо перед собой, в абсолютную, непроглядную пустоту.

Губы мужчины мелко, непрерывно дрожали. Он монотонно, раз за разом, бормотал одну и ту же фразу, выстукивая ритм разбитым затылком о бетонную стену.

— Диаметр трубы восемьдесят сантиметров… напор упадет… диаметр трубы восемьдесят сантиметров… резервный коллектор…

Безумие заботливо укутало гения в свой мягкий, непроницаемый кокон. Система одержала победу. Мельница двадцать восьмого отдела переломала блестящий разум, превратив его в горстку серой пыли, навсегда запертой в подземельях холодного бункера.

Лязг тяжелого засова разорвал звенящую тишину камеры.

Полоса невыносимо яркого света ударила по воспаленным глазам. Ал судорожно сжался в комок. Доктор закрыл лицо перепачканными в крови и собственной грязи ладонями. Из пересохшего горла вырвался жалкий, скулящий звук. Сломанные ребра тут же отозвались тупой, пульсирующей болью.

В карцер шагнула смерть в безупречно скроенном сером костюме.

Мягкие шаги дорогих туфель эхом отскочили от влажного бетона. Виктор неторопливо остановился в центре крошечного помещения. Блондин с брезгливым любопытством оглядел камеру, словно оценивая ущерб, нанесенный ценному, но безнадежно испорченному имуществу.

Куратор плавно опустился на корточки. Мужчина оказался на одном уровне со сломленным узником. Тонкие пальцы, затянутые в белоснежную лайку, жестко приподняли подбородок хирурга.

Фиалковые глаза, мутные и наполненные животным ужасом, встретились с абсолютно пустым, арктическим взглядом из-под золотистых авиаторов.

— Вы меня разочаровываете, Альфонсо Исаевич.

Баритон комитетчика обволакивал пугающей, почти ласковой мягкостью.

— Ведете себя как неразумный, нашкодивший котенок, — Виктор чуть склонил голову набок. — Хозяин его кормит, дает кров, а он назло гадит мимо лотка. И искренне верит, что совершает великий акт неповиновения.

Змиенко попытался отдернуть голову. Но хватка идеальных пальцев была каменной. Врач лишь мелко, безостановочно дрожал, вжимаясь затылком в мокрую стену.

— Посмотрите на себя, — голос начальника отдела звучал ровно, без единой эмоции. — Блестящий столичный хирург. Венец биологической эволюции. И к чему вас привела ваша хваленая свобода выбора?

Золотистые стекла очков тускло блеснули в свете коридорной лампы.

— К грязному углу в бетонной коробке, — сам же ответил бессмертный. — Вы так отчаянно цеплялись за свои иллюзии. Любовь к отцу. Страсть к женщинам. Мораль.

Губы Змия слабо шевельнулись. Доктор попытался что-то возразить, цепляясь за ускользающие обрывки рассудка, но выдавил лишь нечленораздельный сип.

— Вы, люди, придаете этим концепциям слишком много значения, — куратор сочувственно вздохнул. — Вам кажется, что именно эмоции делают вас живыми. Но с точки зрения вечности — это просто системный мусор.

Блондин отпустил подбородок пленника. Мужчина изящным жестом достал из внутреннего кармана платок и брезгливо промокнул перчатку.

— Обычный биохимический шум. Набор случайных электрических импульсов в коре головного мозга, который заставляет кусок мяса мнить себя центром вселенной.

Виктор жестко усмехнулся, глядя на дрожащего гения.

— Ваш крошечный шунт… Ваш жалкий план побега по ржавым трубам… Вы всерьез думали, что этот акт биологического отчаяния способен остановить поступь нового порядка? Вы пытались вылечить историю скальпелем. Но история не нуждается в терапии. Она нуждается в безжалостной ампутации.

Начальник отдела плавно поднялся во весь свой подавляющий рост.

— Нет никакого великого замысла, доктор. Нет никакой высшей справедливости. Есть только холодная, хаотичная материя. И тот, кто способен придать ей идеальную форму.

Бессмертный посмотрел на съежившегося на полу человека сверху вниз.

— Мой генерал совершенен. В нем больше нет этой гниющей человечности. Он не будет страдать от мук совести, не предаст и не попытается сбежать. Он — чистое действие. А вы…

Куратор развернулся к выходу, бросив последние слова через плечо.

— Вы просто тупиковая ветвь. Ошибка природы, возомнившая себя творцом. Оставайтесь здесь, Альфонсо Исаевич. Наедине со своей хваленой свободой воли. Посмотрим, какую ценность она будет представлять, когда ваш разум окончательно сожрет сам себя в этой темноте.

Человек в сером костюме шагнул за порог.