Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров – коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.
– Нина Васильевна, – сказал я.
– Что?
– Спасибо за ужин.
– Пустяки.
Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл – слабый, ровный.
– Иди, отдыхай, – сказала она. – Завтра тоже день.
– Завтра тоже.
Я пошёл к себе.
В комнате было прохладно – батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из‑под матраса тетрадь.
Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка – аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.
Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.
Взял чистый лист. Сел за стол.
«Хорьков Юрий Аркадьевич, – записал я. – Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим – последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».
Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак – кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».
Это была деталь. В моей работе деталь – это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, – эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.
Я положил лист в папку, которую держал отдельно – не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге – своя.
Погасил лампу. Лёг.
За окном шёл снег.
Ночью я проснулся – не от чего‑то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы – три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал – не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.
Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.
Зимин знал. Знал, что я – не Воронов. Или знал, что Воронов – не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило – он меня раскусил. Второе – он что‑то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.
Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как – сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».
Работаем дальше.
Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра – вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.
Заснул.
Вторник был серым.
Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной – молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.
До обеда – рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города – запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.
В одиннадцать зашёл Петрухин.
– Воронов.
– Что?
– Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла – с Пушкинской. Кто‑то почтовые ящики вскрывает.
– Какой адрес?
– Дом семнадцать.
– Сейчас.
Я пошёл.
Дом на Пушкинской – старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.
Почтовые ящики висели на стене слева от входа – железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук – по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.
Я осмотрел. Работа грубая – отвёрткой или монтировкой. Не профессионал – хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.
Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.
Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё – кухня, пахнет борщом.
– Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?
– Я. Заходите.
Я вошёл. Квартирка маленькая – одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.
– Садитесь, – сказала она. – Чайку?
– Если вам не сложно.
– Сложно, да не очень.
Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.
– Валя я, – сказала она. – По‑простому. Валя‑почтальонша – так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок – мой.
– Давно?
– С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.
Она разливала чай, говорила:
– Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, – они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле – и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время – между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто‑то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, – и лезет.
– Что пропадает?
– Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики – это понятно. Газеты не трогает. А письма – берёт. Не все – выборочно. Из ящика номер три, квартира три – берёт каждый раз. Из ящика номер пять – тоже.
– Что за квартиры?
– Третья – Семиглазовы, муж‑жена, старички. Письма получают от сына – он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.
Она отпила чай.
– А пятая – квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят – из разных мест, не одного.
Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.
– Какие города?
– Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.
– Ленинград – от кого?
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял – она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.
– Не помню фамилию отправителя, – сказала она. – Женская, вроде. Не наша фамилия – еврейская, кажется.
– Гинзбург?
Она задумалась.
– Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.
Я записал. Карандашом, не ручкой – так, чтобы можно было стереть потом.
– Валентина Серафимовна.
– Валя, я сказала.
– Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим – вряд ли, но думать буду.
– Думайте.
Она помолчала. Отпила чай.
– А ты, милок, – сказала она, – зайди ещё как‑нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно – муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.
Я посмотрел на неё.
– Зайду.
– Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил – мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.
– Мир маленький.
– Краснозаводск маленький.
Я допил чай. Встал.
– Спасибо за чай.
– Заходи.
– Зайду.
На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя‑почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.
Два человека за два дня. Хорь – уголовная линия. Валя – почтовая. Оба – случайно, по текущим делам. Оба – подошли сами, дали понять, что открыты.
Это не случайно.
Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, – потому что созрел. Либо – кто‑то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится – помоги». Он мог сказать то же самое и другим.
Или – шире. Зимин.
Я не знал. Но ощущение было – что я не один в этом городе. Кто‑то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.
Это было и хорошо, и тревожно одновременно.
Вечером я пошёл к Митричу.
Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.
– Воронов. Второй раз за три дня. Что‑то у тебя срочное?
– Не срочное. Просто зашёл.
– Садись.
Я сел. Он налил чай.
– Митрич.
– М?
– Валю‑почтальоншу знаете?
Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.
