Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

Наверху, в тёплых покоях, я выложил на стол книгу.

Грек уставился на неё, как кот на сметану, но в руки не сразу взял — сперва вытер ладони о фартук, будто к святыне тянулся. Раскрыл, полистал. Губы у него зашевелились над строчками.

— Записи… — выдохнул он. — Кто платил, сколько, кому наверх. Всё тут. Боги речные… — Он вскинул на меня дикие глаза. — А имя? Имя есть?

— Ставр, — сказал я. — Боярин Ставр. Его серебро, ему и носили.

Грек крякнул, будто его под дых саданули. Потом нехорошо захихикал.

— Ставр… Ах ты ж. Я под ним полжизни гнулся. — Он прихлопнул книгу ладонью, прижал к груди, как Касим суму. — Ну, лесной. Не соврал. Принёс. Я уж, грешным делом, думал — наобещаешь с три короба да сгинешь.

— Я слово держу. Теперь твой черёд. Книга твоя. Бери и иди к своим купцам. Пусть точат ножи к утреннему вече. Поутру боярин сядет в последний раз на свою лавку — а вы ему эту книгу в рожу.

— А вы?

— А мы пошли резать пса. Нынче ночью.

Грек облизнулся, прижал книгу крепче.

— Зуба, значит. Давно пора. — Он вдруг прищурился, поскрёб щетину. — Только шумно будет, лесной, а на шум стража прибежит.

— Вот про стражу и спрошу. — Я сел напротив. — Кто тут десятником у старой пристани? Кого подмазать, чтоб ослеп на ночь?

Грек замотал головой, хохотнул.

— Этого не подмажешь. Ратшей его кличут. Серебра не берёт. Совсем.

— Совсем?

— Совсем. Прочих-то подкармливают, а этот морду воротит. Чудной мужик, потому что честный. — Дед сплюнул. — Зуба ненавидит люто, тот ему там всё загадил. А сделать ничего не может: руки коротки, за псом боярин. Вот и грызёт себя который год. — Грек прищурился хитро. — Так что серебром к нему не суйся. В морду швырнёт да в железа закуёт. С другого боку заходи.

— С какого?

— А это ты сам придумаешь, голова. — Дед хлопнул меня по плечу костлявой пятернёй. — Ратшу на пристаней всякий укажет. Найди да поговори. Только по уму.

Я кивнул и поднялся. Зацепка стоила того.

Мы вышли в ночь. У калитки нас ждали Рыжий с Лыко. Усталые лица, грязь на сапогах по колено. Но Рыжий, едва я вышел, мотнул головой: нашли.

— Логово, Кормчий, — он, как всегда, говорил коротко. — Корчма на сваях, у самой воды, у старых причалов. «Бочка» прозывается. Зуб там сидит почитай каждую ночь. Гуляют наши тати.

— Сколько их?

— Десятка два, может, чуть больше. — Лыко повёл плечом. — Пьют, орут. Веселятся, твари.

— Подходы?

— Спереди дверь, у двери двое с дубьём. Сама корчма на сваях, задом над водой висит. — Рыжий помолчал. — Крепко сидят. В лоб полезешь — половину на крыльце положат.

Я слушал и складывал картину. Корчма над водой. Зуб гуляет всю ночь. Двое на дверях. Двадцать пьяных против двадцати трезвых.

Если с умом — перемелем.

— Добро, — сказал я. — Домой. По дороге сыщем одного честного человека.

К старым причалам мы вышли втроём — я, Волк да Бес, — а остальных оставили в тени поодаль, потому что олпой к страже соваться, только людей зря пугать.

Десятская стояла у самой воды, приземистая изба под драной кровлей. Свет из затянутого пузырём оконца ложился жёлтым пятном на мокрые мостки. У крыльца тлел костерок, возле него грелись двое дозорных.

Бес пошёл первым. Он умел с такими разговаривать.

— Доброй ночи, служивые, — окликнул он издали, чтоб не пугать резким подходом. — К десятнику вашему дело, к Ратше.

Один дозорный нехотя поднялся, оглядел нас по очереди, задержал взгляд на Волке — тот и в тени смотрелся зверем.

— Чего по ночам шастаете? — проворчал он. — Ночь, она для сна, а не для дел.

— Наши дела как раз ночью и делаются, — усмехнулся Бес, ничуть не сбившись. — Остальное, служивый, не моя печаль и не твоя, а Ратшина и нашего вожака. Кликни его, да и вся недолга. Не глянется ему слово — мы и уйдём, тихонько, как пришли.

Дозорный пожевал губами, сплюнул, мотнул напарнику головой — мол, гляди за ними в оба — и нырнул в избу.

Ратша вышел скоро. Он оказался кряжистым мужиком в стёганке. Борода торчала клочьями с проседью, он встал на крыльце и оглядел нас сверху, будто прикидывал что мы за товар и стоим ли запрошенного.

— Ну? — сказал он наконец. — Кто такие да с чем пожаловали? Тебя, Бес, я где-то видал, морда знакомая.

— Мало ли где, — развёл руками Бес. — Город большой, народу прорва, всех не упомнишь.

— Город большой, да память у меня цепкая, — хмыкнул Ратша и сошёл с крыльца. — Говорите, чего надо, только покороче. Мне ещё посты обходить.

Я шагнул вперёд, оглядел его с головы до ног и себя рассмотреть дал.

— Слыхал я, неспокойно у вас тут стало, у старых причалов, — начал я, заходя издали. — Гуляет кто-то больно вольно. Купцов трясут, лодки топят, по ночам честному человеку и не пройти. А десятник при том, выходит, и не у дел. Как же так, Ратша? Берег вроде твой, а порядка на нём нет.

Укол я бросил с умыслом и смотрел теперь на его лицо. Купленный Зубом служака сейчас бы набычился да прикрикнул — кто ты таков мою службу судить, — потому что виноватый всегда первым делом огрызается.

Ратша не огрызнулся. Лицо у него потемнело, под бородой заходили желваки, но злость в глазах была обращена не на меня — она прошла сквозь меня и ушла туда, к далёким огням «Бочки», что мигали над чёрной водой.

— Берег мой, — выговорил он сухо, — да руки на нём связаны. Оно ведь как бывает, чужой: видишь гниду посреди двора, а наступить не моги, потому как сверху не велено. — Он криво усмехнулся, а в его усмешке было больше горечи, чем злобы. — Ты, часом, не жаловаться ли пришёл? На обиду какую от лихих людей? Так это не ко мне. Я нынче десятник без власти, сторож при чужом сундуке, и помочь тебе ничем не помогу.

Грек не соврал. Этого не купили, а скрутили и держат за горло.

Я подступил ближе и сбавил голос так, чтоб у костра не разобрали ни слова.

— А кабы развязали тебе руки? — сказал я негромко. — Что б ты тогда сказал?

— Это ты о чём? — Он глянул остро прямо в глаза.

— Да о том самом. — Я держал его взгляд и не отпускал. — Положим, проснулся ты завтра поутру, вышел на свой берег — а там тишина. И той гниды, что давить нельзя, тоже больше нет на свете. Прибралась за ночь сама — спьяну, в драке, мало ли как у гулящих людей выходит. Сцепились по хмельному делу, схватились за ножи, наутро вся изба в крови. Темна вода в реке. С кого тут спрашивать?

Ратша молчал, смотрел на меня и я видел, что он всё понял. Не дурак мужик, схватил с полуслова.

— Многие так-то хотели, — заговорил он неторопливо, но напряжённо. — Прибрать эту гниду многие хотели, чужой. Только всех, кто хотел, после из реки баграми вытаскивали. А знаешь почему? Потому что за гнидой стена стоит, высокая да крепкая. Уберёшь пса — хозяин назавтра нового заведёт, а тебя самого со свету сживёт. Так что не тишина у меня настанет, а большая кровь, и мне же её потом расхлёбывать.

— Стены не будет, — сказал я.

— Это как так — не будет? — Он нахмурился.

— А вот так, что не станет той стены. — Я придвинулся вплотную и заговорил совсем тихо, для него одного. — Хозяина твоего пса я знаю, Ратша. Знаю, кто там наверху серебро гребёт, кому Зуб дань в книжицу записывает. И книжица та нынче уже не у Зуба за пазухой, а в надёжных руках. Поутру её вынесут на вече и развернут при всём честном народе, прямо боярину в бороду. — Я выждал, дал тишине повисеть: — Боярину Ставру.

Имя ударило его, как обух. Ратша дёрнулся, будто за шиворот плеснули кипятку, торопливо оглянулся на дозорных, а потом сгрёб меня за грудки, рванул к себе и зашипел в лицо:

— Ты что городишь, тать⁈ Ставр⁈ Да понимаешь ли ты, на кого замахнулся, щенок?

— Понимаю, — ответил я спокойно, не делая попытки вырваться. — Получше тебя понимаю, оттого и пришёл. Я не пса твоего бить собрался, Ратша, я хозяина мы снимаем с людьми, которых он обирает. Пёс сегодня ночью сгинет. Хозяин — завтра на вече. К полудню не останется у старых причалов ни Зуба, ни той руки, что держала его за загривок. — Я чуть улыбнулся ему в перекошенное лицо. — Вот тебе и развязали руки.