Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Калединцы подтянули еще пару пулеметов и не давали поднять головы, пока их атакующая линия подбиралась к замерзшей реке все ближе.

— Да что же они тянут! — в сердцах бросил Трофим, оглядываясь на город.

Вдоль улицы звучно бахнуло, над головой с визгом пролетел снаряд, перед наступающими цепями встал оранжевый куст разрыва.

— Давно бы так…

Второй разрыв взметнулся метров на двести левее и дальше, но калединцы как шли в рост, так и продолжали, постреливая на ходу. Их пулеметы выбивали фонтанчики из снега, протягивая белые цепочки слева направо и справа налево, время от времени задевая кого из лежащих на позиции. Все, кроме отчаянных матросов, понемногу отползали назад, подальше от смерти.

Просвистел третий снаряд, басовито разорвался почти на цели, заставив на секунду замолчать обе стороны.

— На штыковую добраться хотят, — заключил Белаш. — Флаг не пора ставить?

Вдовиченко еще раз оглядел ползущих в тыл красногвардейцев, бешено стрекочущий пулемет матросов, несколько черных фигурок, упавших на снег и выдохнул:

— Пора.

К заводу помчались трое посыльных, чтоб наверняка.

От солнца слезились глаза, чтобы разглядеть поле боя, приходилось щуриться и смахивать слезы рукавом. Чуть ниже по течению, уступом к атакующим, развернулась еще сотня или две калединцев, но тут оба наших орудия дали беглым по три снаряда. Взметнулся снег пополам с землей, темную фигурку подбросило в воздух, еще две упали ничком, некоторые отползали или замирали, но цепи двигались безостановочно.

— Ага, — удовлетворенно пробурчал Вдовиченко, — пристрелялись.

Поперхнулся и замолчал пулемет матросов, уж не знаю, заклинило или так было договорено, но флотские сразу же начали отходить. Увидев такое, последние красногвардейцы тоже рванули за ними и чуть было не увлекли за собой и наших. Командирам стоило большого труда удержать хлопцев, которые только что видели, как драпают их товарищи, а калединцы неудержимо надвигаются.

— Есть флаг, — повернулся на пузо Белаш, следивший за заводом.

— К бою! — прокричал Вдовиченко.

Как волна пробежала по цепи — залязгали затворы, хлопцы прикладывались поудобнее, хотя за прошедший час могли это сделать не единожды.

Калединцы перевалили дамбу, русло реки и грянули «Ура!»

— Огонь!

Все наши молчавшие до сего момента пулеметы ожили, перекатом зарокотали выстрелы, будто град пробарабанил по крышам. Внезапный и мощный шквал огня поколебал ряды наступающих и отбросил назад. Далеко за их спинами взметнулись новые разрывы, разнеся вдребезги пулеметное гнездо. Атака захлебнулась, калединцы, отстреливаясь на ходу, попятились.

Как раз в эту минуту с фланга, опорожняя диск за диском, лихорадочно ударили «люйсы» Вертельника. Это стало последней каплей, составлявшие до половины отряда калединцев гимназисты и юнкера не выдержали и побежали.

Им вслед били оба наших орудия и трещали выстрелы.

Красногвардейцы тоже почуяли перелом, ободрились, их командиры сбили взвода и сумели вернуть на брошенную было позицию, откуда Вдовиченко уже поднимал в атаку наших. А с севера, перескочив пруды, навалился шахтерский батальон.

Последняя группа калединцев человек в пятьдесят при одном неисправном орудии наотрез отказалась сдаваться. Они огрызалась залпами и медленно отходили на восток. Непонятно зачем и кто бросил на них в атаку конных, толку это не дало, только десятка два убитых с обеих сторон.

Кончилось тем, что полусотня Вертельника обошла их еще раз и порезала из оставшихся в строю восьми «люйсов».

Не ушел никто.

Тела убитых свозили на Мушкетовское кладбище, раненых на телегах и линейках отправляли по больницам.

Сходились наши командиры, возбужденно обсуждая бой и потери, откуда ни возьмись появились Задов и Вуков. Лева протянул богатырскую лапу:

— Здорово вы их, товарищ Махно! Прям трое сбоку — ваших нет!

— С десятком-то пулеметов, небось, каждый справился бы, — фыркнул Вуков. — Да еще калединцев вдвое меньше. Нет бы как мы, с десятком патронов на винтовку, сотней на сотню…

— Знаешь, Иван, что такое стратегия?

— Военная наука такая, как бить врага, — проявил неожиданную осведомленность Вуков.

— А в чем ее сущность, знаешь? Нет? Так я скажу, в концентрации сил.

— Концентрации? Поясни, слово незнакомое.

— Собирание всех сил в один кулак. Если по-простому, то стратегия — умение бить слабого скопом.

— Ха! А если у нас нет скопа, а он, наоборот, сильный?

— Так надо найти, где враг слаб и создать там перевес. И вообще, хлопцы, запомните, коли вы ведете равный и честный бой, то ваши замыслы в корне неверны, и грош вам цена как командирам.

Подсчитали ожидаемо низкие потери — семь убитых, раненых человек пять тяжелых и два десятка легких. У калединцев полегло как бы не две сотни, среди них много офицеров, да еще пленные.

— Зато у шахтеров полно убитых, — огрызнулся Вуков.

— А зачем они без приказа в бой полезли? Революционный порыв проявлять?

— Репу ранили, — монотонно продолжил Вуков, не слушая возражений, — а Никитку, командира ихнего батальона, наповал.

— Это какого Никитку? — влез Лева.

— Что председатель профсоюза на Рутченковском руднике. Толковый парень… был. Хоть и молодой, а далеко пошел бы. А так — р-раз, и нету парня.

До вечера сдавали пленных Юзовскому ревкому и делили небогатые трофеи, Белаш сводил рапорты командиров и отмечал расход боеприпасов.

Утром выдвинулись к эшелонам и начали погрузку — веселые хлопцы закатывали пушки на платформы и теснились в теплушках, чтобы погрузить наших раненых. До намеченного отправления в обратный путь оставалось всего ничего, как от станции, размахивая белым клочком, к нам побежал телеграфист:

— Товарищ Махно! Товарищ Махно!

Снова заныло внизу живота — наверняка облом или пакость, хорошие новости редко бывают внезапными.

Запыхавшийся телеграфист добежал, перевел дух и сунул мне бланк:

— Вас товарищ Артем из Харькова к прямому проводу требует! Срочно!

Мешочники и кот Матроскин

Январь 1918, Юзово

Юзово выглядело как многие другие станции от Киева до Лихой: очевидные и никем не скрытые следы осеннего погрома, когда эшелоны бегущих с фронта трясли начальников станций, угрожая расстрелом — дай паровоз! дай машиниста! дай угля! Или попросту рубили все дерево в округе на дрова для топок, не жалея ни аллей, ни зданий. Некоторые так и зияли пустыми окнами, ободранные до камня, без рам, дверей и косяков.

Второй поток, давший пик в октябре, унес из столиц на хлебный юг перепуганное «приличное общество» — чиновников, земцев, бывших военных, журналистов, деятелей различного рода комитетов и, разумеется, жулье и аферистов. К февралю беженцы эти еще встречались, но куда в меньшем числе.

Не водились в Юзово разве что непременные куркули, ждавшие поезда для обмена сала и хлеба на добротные «господские» вещи, на мануфактуру, часы, а порой и оружие. Не место тут для куркулей — рабочий и шахтерский город, сразу вставший за Советы.

На выставочном пути засвистел и затормозил красногвардейский эшелон из Харькова, поспевший к шапочному разбору. Приехавшие на нем сразу же, громыхая сапогами и винтовками, посыпались из вагонов и немедленно устроили митинг.

По всей станции Юзово толклось немало народу — холодно, а разбитые окна вокзала заколочены или заткнуты тряпками, внутри топят. У дверей даже торчал нахохленный часовой из шахтеров, с красной повязкой на рукаве. Мимо него несколько таких же красногвардейцев со злыми лицами проволокли, подталкивая прикладами, двух помятых типов. Один из них беззвучно плямкал разбитыми в кровь губами, второй, с застывшим ужасом в глазах, все порывался что-то сказать.

Когда мы подошли к дверям, типчиков уже уволокли за ближайший пакгауз, оттуда деловито грохнул залп.

Лютый притормозил и на всякий случай взялся за кобуру:

— Це шо, козакы?

— Да не, — усмехнулся красногвардеец, — так, двух воришек поймали.