Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

— Идем, — позвал он ее в тот вечер. — Я хочу показать тебе дар брата Александра. Он назвал это «Улей Империи».

На столе, заваленном картами и депешами, возвышался предмет, укрытый бархатом. Наполеон сдернул ткань резким, театральным жестом фокусника.

Жозефина мало смыслила в механике, но безошибочно чувствовала красоту. И опасность.

Тишину нарушили три чистые, глубокие ноты, эдакий сигнал, от которого дрогнуло пламя свечей в канделябрах.

Он накрыл ладонью резной каменный цветок.

Ожидая привычного скрежета заводной пружины или боя молоточков, она напряглась. Но механизм сработал с пугающей плавностью. Стоило теплу императорской ладони коснуться, как черный, мертвый обсидиан начал светлеть, наливаясь изнутри густым янтарным жаром. Вещь ожила.

— Видишь? — Наполеон сиял, упиваясь символизмом. — Русский медведь несет мед французской пчеле. Александр признает мою силу. Он понимает, что Франция — это светило, греющее вселенную. Этот мастер… Саламандра, кажется? Гений. Он уловил мою суть. Я — созидатель. Я строю соты, в которые Европа будет послушно складывать свой мед.

Работа была изящна. На цветке сидела золотая пчела — эмблема, которую Бонапарт украл у древних Меровингов, чтобы оправдать свою власть.

— Александриты, — пояснил Наполеон, перехватив её взгляд. — Камень с Урала. Утром он зелен, как надежда, вечером — красен, как вино. Или как кровь врагов. Александр сказал, что это символ нашего союза: он переменчив, но драгоценен.

— Кровь… — слово сорвалось с губ, и холод пробежал по лопаткам. — Дурной знак для дружбы, сир.

— Ты везде ищешь предзнаменования, моя суеверная креолка, — рассмеялся он, но веселья в голосе не было ни на грош. — Смотри.

Он повел рукой, будто сгоняя в ее сторону воздух. Это был запах, который Жозефина, дитя острова цветов, не спутала бы ни с чем. Дух нагретого солнцем луга. Липа. Воск. Тяжелый, сладкий, обволакивающий аромат меда. Настолько реальный, что казалось, сейчас над ухом, угрожая жалом, загудит рой.

Жозефина смотрела на шкатулку. Медовый дух висел в кабинете плотным облаком, но теперь он казался ей приторным. Удушающим. Так пахнут цветы, которыми маскируют тление.

Наполеон стоял, выпятив грудь, уверенный в своей непогрешимости. Он видел в даре лесть. Покорность. Дань варвара цивилизатору.

Жозефина же видела иное.

Она видела камень, наливавшийся к ночи кровавым багрянцем. Видела пчелу, готовую ужалить.

Когда муж отвернулся к карте, проверяя диспозицию войск, она, повинуясь наитию, склонилась к «Улью». Ей показалось, что в глубине, под слоями камня и золота, работал скрытый механизм. Едва слышно. Ритмично. Неумолимо.

Стук анкерной вилки. Тик-так. Тик-так.

— Уберите ее, сир, — попросила она с мольбой в голосе. — Мне страшно. Этот запах… слишком сладок. От него мутится рассудок.

Наполеон бросил на нее раздраженный взгляд.

— Вечно ты выдумываешь, Жозефина. Это шедевр!

Он захлопнул крышку. Аромат исчез, словно его отсекли.

Покидая кабинет и плотнее кутаясь в шаль, она думала о том, что этот русский мастер был опасен.

Жозефина покинула сад и направилась в дом. Долетавший из Малого салона шепот напоминал возню мышей в сухой соломе. Фрейлины, склонившись над пяльцами, терзали новую жертву. Жозефина ловила обрывки фраз.

— Габсбургская губа, водянистые глаза и кожа в рябинах. Типичная немка.

— Говорят, холодна, как рыба на льду. Бедный Император! После нашей Жозефины, после истинно парижского шарма… получить в альков эту ледышку? Ей девятнадцать, а она еще играет в куклы.

— Зато ее чрево родит ему наследника. Корсиканцу нужна племенная кобыла с родословной от Карла Великого, а не любовь.

— Наследника? От австриячки? Половина Парижа плюнет в колыбель! Австрия — наш враг. Кровь Ваграма еще не впиталась в землю, гренадеры еще гниют в общих рвах, а мы должны кричать «Виват» их эрцгерцогине? Пляска на костях!

Жозефина криво усмехнулась. Её двор хранил верность не из любви, а из ужаса перед грядущим. Новая хозяйка Тюильри привезет с собой венский этикет, ханжество, немецкую скупость и свору иезуитов. Эпоха, когда золото текло рекой, а балы гремели до рассвета, заканчивалась. Наполеон решил стать легитимным монархом и ради этого готов был затянуть Францию в корсет старых порядков.

Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло. Парк, заваленный снегом, был пуст.

Наполеон мнил себя Марсом. Он кроил карту Европы ножницами, как портной. Короли обивали пороги его приёмной, Папа Римский сидел в почетном плену. Но Жозефина, обладавшая звериным чутьем креолки, знала, что колосс шатается.

Испания. Проклятая «испанская язва», высасывающая соки из казны. Война, обещанная как легкая прогулка, обернулась бойней. Французских солдат резали в ущельях, травили вином в тавернах, стреляли в спину из-за угла. Маршалы грызлись, как псы, дезертиры бежали тысячами.

Блокада. Пытаясь задушить торговлю Англии, Бонапарт затягивал петлю на шее Франции. Порты Марселя и Бордо вымерли, мачты кораблей гнили у причалов. Сахар, кофе, хлопок стали роскошью. Буржуа, оплатившие возвышение Бонапарта, теперь угрюмо подсчитывали убытки в своих конторских книгах.

И Россия.

Брак с австриячкой — политический демарш. Пощечина Александру I. Наполеон требовал руки его сестры, Великой княжны Анны, но царь тянул время, ссылаясь на юность невесты и волю вдовствующей императрицы. Бонапарт, не привыкший ждать, воспринял это как личное оскорбление.

— Он мстит, — поняла она. — Берет в постель дочь Габсбургов, чтобы швырнуть это в лицо русскому царю. Показать, что может породниться с кесарями без его соизволения.

Но это означало, что Тильзитский мир разорван в клочья. Между империями остались обиды и амбиции. Это пахло войной, большой войной на Востоке, которая может стать могилой для Великой Армии. Наполеон не умеет останавливаться.

Жозефина потерла виски. Ей нужно думать о себе. О выживании в этом новом, мире.

Она положила ладонь на грудь, где укрылся перстень.

Григорий Саламандра.

Используя старые связи времен Директории, она действовала через Коленкура и своих тайных агентов. В Петербург летели приказы, пропитанные ядом женской мести. «Найти. Запугать. Спалить мастерскую. Если потребуется — устранить». Она жаждала стереть выскочку.

Покушения провалились. Поджог не удался, наемники сгинули без следа. А потом о ее «шалостях» донесли Наполеону.

Жозефина до сих пор вздрагивала, вспоминая тот день.

Император ворвался в будуар в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые лацканы. Грязь с ботфортов ошметками летела на персидский ковер. Ударом хлыста он смахнул со столика севрскую вазу — фарфор жалобно разлетался брызгами.

— Вы⁈ — его голос сорвался на визг, выдавая корсиканский акцент. — Вы, женщина, которую я вытащил из долговой ямы, смеете отдавать приказы моим людям⁈ Фуше доложил о ваших интригах!

Он метался по комнате, страшный в своем гневе.

— Саламандра! Вы хотели убить русского мастера⁈ Вы хоть понимаете, на что замахнулись, черт бы вас побрал? Это фигура, к которой благоволит Александр! Его «Улей» стоит на моем столе! Я планирую переманить его в Париж, заставить работать на славу Империи, а вы… вы шлете к нему убийц, как ревнивая лавочница⁈

Он навис над ней, вдавливая в кресло взглядом.

— Ревнуете? К кому? К ювелиру? Вы чуть не сорвали мою партию с Александром! Узнай царь, что люди моей жены охотятся за его фаворитом — это скандал! Вы хотите войны?

Его пальцы схватили ее за подбородок.

— Слушайте и запоминайте. Титул Императрицы останется при вас. Двор, Мальмезон, пансион — я ничего не отнимаю. Но я лишаю вас голоса. Отныне — никакой политики. Никаких писем Коленкуру. Никаких шпионов.

Голос упал до зловещего шепота.

— Если я узнаю, что вы строите козни против Саламандры… или любого, кто полезен Франции… я забуду, что любил вас. Я забуду долг чести. Запру в монастыре. Или вышлю на Мартинику доживать век среди негров и сахарного тростника. Ясно?