Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван

— Грим здесь? — спросил я.

— Нет, конунг. Он сказал, что не признаёт твоей власти. Что ты — выскочка и самозванец.

По залу пронёсся ропот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, закивал. Я видел, как лица разделились — на тех, кто верил мне, и тех, кто ждал, чем всё кончится.

— Асгейр, — сказал я тихо.

— Слушаю.

— Пошли людей к Гриму. Пусть приведут его сюда. Живого. Если будет сопротивляться — свяжите.

— А если он начнет убивать?

Я помолчал. Взвесил. Потом сказал:

— Если до такого дойдет — убейте. Но сначала попробуйте договориться. Мне нужен не труп, я хочу разобраться…

Асгейр кивнул и отошёл в сторону, отдавая приказы своим людям.

Я перевёл взгляд на парня с окровавленной головой.

— Ты получишь справедливость, — сказал я. — Клянусь Одином. Сходи к вёльве и перевяжи рану. Я лично рассмотрю твоё дело.

Старик поклонился, сын — тоже. Они отошли, и их место заняли другие.

А я снова подумал о Берре.

Вот где он прячется? Что замышляет? И почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться, когда Новгород поднялся из пепла, когда люди поверили в новую жизнь — почему именно сейчас он решил ударить?

Астрид положила руку на мою ладонь.

— Ты сегодня сам не свой, — прошептала она. — Что случилось?

— Берр пропал, — прошептал я. — Уже третий день ни слуху ни духу.

Она нахмурилась.

— Думаешь, он что-то замышляет?

— Я уверен в этом…

— Следующий! — крикнул Асгейр.

Пришлось оторваться от Астрид. Передо мной вывели вора.

Он был молод — лет шестнадцати, не больше. Рыжие, нечёсаные волосы, веснушки на лице, испуганные глаза. Его держали за плечи двое стражников, а третья, пожилая женщина, стояла в стороне и трясла узелком с пожитками.

— Он украл у меня хлеб! — закричала она, едва я открыл рот. — Прямо из печи, когда я отвернулась! Горячий ещё был, из-под огня!

— Это правда? — спросил я парня.

Он опустил голову.

— Правда, конунг.

— Зачем?

— Я был голоден, конунг. У меня нет ни дома, ни родных. Я скитаюсь по хуторам, прошу милостыню. Но люди не дают — говорят, что молодой, заработаю… А работы нет — на стройке уже все при деле… Вот я и украл.

Я вздохнул. Вор — это всегда сложно. По закону, за кражу хлеба полагалась вира в три марки серебра. Если нечем платить — рабство на год. Но этот парень был не вором, а голодным щенком, который не знал, куда себя деть.

— Ты трудолюбивый? — спросил я.

— Да, конунг. Могу дрова колоть, воду носить, скотину пасти.

— В кузнице работать сможешь?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула надежда.

— Нет, конунг. Но научусь.

Я повернулся к старшему кузнецу, который стоял у стены, опираясь на свой молот. Его звали Халльвар — он был родом из Гранборга, пришёл в Новгород на стройку и остался. Хмурый, молчаливый… Конечно, не чета Торгриму, но тоже неплох.

— Халльвар, возьмёшь его в подмастерья? Парню нужна крыша над головой и кусок хлеба. А нам — лишние руки.

Кузнец посмотрел на парня долгим взглядом, потом кивнул.

— Возьму. Но если украдёт что — убью паршивца…

— Не украдёт, — сказал я. — Правда ведь?

Парень закивал так часто, что веснушки на его лице слились в одно рыжее пятно.

— Не украду, конунг! Клянусь перед богами!

Я махнул рукой. Стража отпустила его, и он, шатаясь, побрёл к Халльвару. Женщина с узелком ещё что-то кричала, требуя возмещения, но я велел выдать ей муки из казны — и она успокоилась.

Солнце за окнами уже клонилось к закату, когда я объявил перерыв.

Голова гудела, в висках стучало. Слишком много имён, слишком много споров, слишком много боли. Я устал — не столько телом, сколько душой.

Астрид взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть. Ты бледный, как покойник. Когда ты ел в последний раз?

Я не помнил.

Она вздохнула, подозвала Асгейра.

— Мы уходим. Если кто-то придёт с жалобами — пусть ждут до завтра. Или пусть идут к годи.

Асгейр кивнул.

— Ступайте. Я тут сам разберусь.

Мы пошли в нашу горницу.

Внутри было прохладно. Ставни закрыты, на столе горят две свечи — восковые, дорогие, привезённые с юга. Пахло можжевельником и сушёными травами, которые развесила Ингигерд. На стенах висели новенькие щиты и мечи, на полу стелились медвежьи шкуры, ав углу стояла кровать, застеленная льняными простынями и пуховым одеялом. Всё просто…

Астрид опустилась на лавку, вытянув ноги, и устало откинулась на спинку.

— Я больше не могу, — сказала она. — Эти люди… они как пиявки. Каждому что-то нужно. Каждый чего-то хочет. И никто не думает о том, что у тебя тоже есть свои заботы.

— Такова участь конунга, — я сел рядом, взял её заруку. — И его жены.

— Я не жалуюсь. Просто… устала.

Я поцеловал её пальцы.

— Как думаешь, может, сегодня? — спросил я.

— В смысле?

— Ты знаешь.

Она улыбнулась…

— Вёльва сказала — на этой неделе. Может, завтра. Может, через день. Дети уже готовы — толкаются, места мало. Скоро выйдут на свет.

Я положил ладонь на её живот. Кожа была горячей, натянутой. Под ней бились два сердца — часто, сильно, как два барабана перед боем.

— Ты по-прежнему боишься? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я уже жду-не-дождусь, когда это всё закончится… Поясница отваливается…

Я провел рукой по ее волосам, поцеловал в висок, желая хоть как-то утешить…

— Рюрик, — сказала она вдруг.

— М?

— Что будет, если Берр не найдётся?

— Не знаю, — честно ответил я. — Он много знает. Многое видел. Если он переметнётся к врагам…

— Я думаю, он не переметнётся. Он и есть враг.

— Тогда тем более. Если он объединится с недовольными, если поднимет их против меня…

— Ты справишься.

— Откуда такая уверенность?

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде была такая сила, что я невольно выпрямился.

— Потому что ты — Рюрик. Потому что ты прошёл через рабство, через битвы, через предательство. Потому что ты построил этот город и объединил этот остров. Потому что ты — мой муж. И я верю в тебя.

Я захотел поцеловать ее в губы, но не успел.

Дверьс грохотом распахнулась, на пороге возник Эйвинд — запыхавшийся, взмокший, с красным лицом и бешеными глазами. Он влетел в комнату, как ураган, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной, будто боялся, что кто-то войдёт следом.

— Рюрик! — выдохнул он. — Беда!

Я вскочил.

— Что случилось?

Он перевёл дух. Сглотнул. Посмотрел на Астрид, потом на меня.

— Колля убили. Три дня назад. В Буянборге, у старых складов.

Мир на миг остановился. Я услышал своё сердце — оно молотом вдарило по ребрам.

— Кто? — спросил я.

— Не знаю. Но… — Эйвинд полез за пазуху, вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу, и протянул мне. — Нашли это рядом с телом.

Я развернул тряпицу.

Внутри лежал нож.

Длинный, узкий, с рукоятью из моржовой кости и навершием в виде вороньей головы. На лезвии — зазубрины, потёки крови. У рукояти моё клеймо.

— Это нож из твоей кузницы, — сказал Эйвинд. — Такие делали только для твоих дружинников и для тебя самого.

Я смотрел на нож и не верил своим глазам.

— Я не убивал Колля, — сказал я. — Мои люди — тоже.

— Я знаю. Но люди в Буянборге — нет. Они уже требуют тинга. Требуют, чтобы ты ответил. Говорят, что ты избавился от врага подлым способом, потому что побоялся честного боя.

— Это Берр, — прошептал я. — Это его работа.

— Конечно, его. Но попробуй это доказать. Берр исчез, а нож — вот он. И все знают, что ты враждовал с Коллем. Что он покушался на тебя. Что ты мог захотеть мести.

Я сел на лавку. В голове гудело, в висках стучало. Я потёр лоб, закрыл глаза.

— Сколько людей уже знают? — спросил я.

— В Буянборге — все. Весть разносится быстрее, чем чума. В тавернах поговаривают, что хёвдинги, которые были с ним в заговоре, тоже уже в курсе. Они хотят, чтобы ты предстал перед тингом. Если откажешься, тебе объявят войну.