Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей

Харитона он осмотрел сам, и я рассказал ему всё: про баню и ревень, про мёд и воду по мерке. При слове «каломель» старик поморщился.

— Потогонным и слабительным лечили водянку и в Галле, когда я там учился. Только к ним мы давали ртуть и пускали кровь. — Старик переложил трость в другую руку. — Сколько я так уложил своих мельников, господин Салтыков, я не знаю.

Утешать его я не взялся. Учили его так же, как учили всех, и всю жизнь он лечил, как умел, а нынче при адъютанте поправил собственный рапорт. На такое из здешних лекарей решился бы не всякий.

— Оставьте мне человека, — сказал вдруг Ройтер и ткнул тростью в доску. — Который умеет вот это. Будущим летом мои мельники пожелтеют опять.

Гаврила, стоявший с мелом наготове, побледнел и посмотрел на меня. Лист по жёлтым он вёл с понедельника, лучше всех, и отдать старику мне было больше некого.

— Останешься? — спросил я. — Сперва при Никитине, покуда жёлтые не встанут. Потом в городскую больницу, к господину Ройтеру.

— А двор как же, барин?

— Двор переживёт. Мельникам ты нужнее.

Полковник Ветлугин пришёл к вечеру и попросил у меня двоих.

— По указу о носильщиках их велено учить вашим фельдшерам, по двое на роту, — сказал он. — Дайте мне двоих сейчас. Пойдут с полком, а в Петербурге станут учить по ротам.

Кузьма шагнул вперёд раньше, чем я успел кого-нибудь назвать, а следом за ним один из виленских, молчаливый и широкий в плечах.

— Я теперь первым делом мочу мерить стану, барин, — сказал Кузьма и покраснел до ушей. — В полку у меня все кружки будут с рисками.

В приказ по полку на марш Ветлугин вписал мои правила слово в слово, от кипячёной воды до белой соли в каждом ведре, и велел прочесть его по ротам. Купаться в стоячей воде полку отныне запрещал приказ за подписью полковника.

Выпускали мы учеников вечером, в той же риге, выбеленной известью. Экзамен я попросил принять Ройтера, чужого человека, который никого из них не знал, и старик согласился сразу.

Спрашивал он коротко, с немецкой дотошностью и отвечать велел руками. Кузьма наложил закрутку на ногу Терентию и сунул под неё записку с указанием, в котором часу наложил её, а Ройтер, прочитав записку, поднял брови. Елизар, когда старик спросил его, чем поить жёлтого, у которого нет мочи, рассказал всё, что видел прошлой ночью у Харитона, и ни в чём не сбился. Остальные отвечали не хуже, и подсказок моих никому не понадобилось.

— В Галле меня шесть лет учили латыни, — сказал Ройтер, когда последний из них отошёл к стене. — Ничего из того, что они сейчас показали, я в двадцать пять лет не умел.

Свидетельства я написал ещё днём, все шесть одними словами.

«Дано сие ученику школы лекаря Салтыкова в том, что он в августе 1807 года при гвардейском полку под Нарвою ходил за больными водяною лихорадкою и исправлял должность фельдшера. Умеет остановить кровь, наложить повязку и лубок, мерить жар градусником и мочу кружкою и вести скорбный лист. Экзамен держал при штадт-физике города Нарвы».

Подписались мы под каждым в том же порядке, что утром у верёвки, а к каждому свидетельству Ветлугин приложил от себя по серебряному рублю. Латыни в моих свидетельствах не было ни слова. Зато в них стояло, что человек умеет делать руками, и любой лекарь, прочитав такую бумагу, знал, кого берёт.

Расходились мои ученики отсюда в четыре стороны, и у каждого теперь была своя дорога. Кузьма с виленским шли с полком и по указу станут учить носильщиков по ротам. Гаврила оставался в Нарве. Елизара и второго виленского я вёз в Петербург, к карете для увечных, ежели государыня её дозволит, а младшего из слободских ждал двор за Рогаткой, где Терентию давно был нужен второй учитель.

Кланялись они мне все шестеро разом, в пояс, и я, признаться, не знал, куда девать руки.

— Это вам от моей Агафьи, барин. — Елизар развернул на ладонях холщовое полотенце, вышитое по краям красными петухами. — Как прослышала, что вы женитесь, так и села вышивать. Велела отдать, ежели живы будем. Постелите под ноги у аналоя, на счастье. Кто на него первым ступит, тот в доме и голова.

— Постелю, Елизар. Агафье поклон.

Гаврила подал мне сложенные листы, исписанные его круглым старательным почерком.

— Перебелил ночью, барин. Тут все жёлтые, по часам, с самого понедельника. Пригодится, ежели станете про эту хворь писать.

— Ребята промеж себя порешили, — сказал Терентий. — Каждый, где бы ни был, выучит двоих. Так с вами и расплатятся.

У хирургов в моём веке была поговорка про то, как учат ремеслу: «увидел, сделал, научил». Шестеро моих выпускников сделали уже второе, и третье теперь пойдёт само, в полку и в Нарве, там, где меня не будет.

На рассвете меня разбудил Никитин.

— Харитон кружку просит, Михайло Алексеевич. Сам.

Мочи в кружке вышло на два пальца, тёмной и мутной, первой за трое суток. Носильщики у двери закрестились, а Харитон поймал мою руку и потянул к губам, но я её отнял.

— Живи, Харитон.

— Теперь почки проснутся и погонят воду вёдрами, — сказал я Никитину. — Поить его тогда вдвое и солить, а как польётся моча, давай ему и ту гороховую похлёбку, слышишь, Алексей? Иначе он высохнет так же, как вчера тонул.

Калий, которого я ночью так боялся, при многомочии уходит с водой, и тогда его самого приходится возвращать.

Сергея полковник отпускал со мной квартирьером, готовить казармы к приходу полка, и бумагу ему подписал сам, глядя в сторону.

— Поручителя вашей невесты я не держу, господин лекарь, — буркнул он мне. — Иначе вас, говорят, и венчать не станут.

Пыжов, провожая нас, попросился ко мне в школу, когда жёлтые встанут, и я обещал его взять.

А до венчания оставалось четыре дня.

В Петербург мы въехали за полночь. Сергея я довёз до Литейной, где в доме уже спали, а сам поехал к себе на Кирочную. Пол в зале лёг весь к среде, как обещал Парамон, и в тёмном доме пахло сосной.

Утром в Мариинской больнице Мейер встретил меня в коридоре и замахал листом ещё издали.

— Звенит, голубчик! Звенит, как вы писали!

У одного из троих горячечных, которым давали иву, во вторник зазвенело в ушах. Мейер убавил приём на треть, как стояло в моей таблице, к вечеру звон прошёл, а жар так и не вернулся. В двадцать первом веке за вредом от лекарств следят целые ведомства, и следят годами. Здесь за ним пока следила одна графа в таблице, и сработала она с первого раза.

Филат лежал у окна, как было велено, и вставать даже не пробовал. Жар у него не возвращался с пятницы, колено гнулось, только шум за первым тоном я слышал по-прежнему. Клапан хворь задела, и этого не поправит никакая ива.

Робек ждал меня у себя в кабинете с бумагой из Павловска. Государыня записку мою прочла и велела строить карету при Мариинской больнице по рисунку Насти к Покрову, а людей при ней взять из моей школы, на жалованье от больницы.

— Карету мне построят, — сказал Робек, не повышая голоса. — А люди где, Салтыков?

— В коридоре, Михаил Михайлович.

Елизар и второй виленский ждали меня за дверью, в чистых рубахах, с нарвскими свидетельствами в руках. Робек прочёл оба, перевернул, проверяя, нет ли чего на обороте, и задержал взгляд на подписи Ройтера.

— Нарвский штадт-физик, — проговорил он. — Значит, бумага есть. Беру.

Поклонился Елизар Робеку в пояс, а мне шепнул, уже в коридоре, что четверо его теперь будут сыты.

Виллие приехал в больницу к полудню, прямо с Каменного острова, в мундире и при шпаге. Про Нарву он не сказал мне ничего. Пошёл он сперва к Мейеру смотреть таблицу и читал её так долго, что Мейер начал переминаться с ноги на ногу.

— Графа про звон ваша, Салтыков?

— Моя, Яков Васильевич.

— Хорошая графа. — Виллие вернул лист Мейеру и повернулся ко мне. — Теперь о Нарве. Государь прочёл ваш лист сам, при мне, за минуту, как вы и рассчитывали. Тракта не закрывать, гвардии идти в столицу в срок.

Для меня Нарва кончилась в эту минуту, теперь уже насовсем. Ещё на смотру в Павловске государыня велела мне успеть до Успенья, и к Успенью я успел всё, что обещал.