— Нарвскому штадт-физику государь велел объявить благодарность за то, что поправил сам себя, — продолжал Виллие. — Коменданту тоже, за бдительность.
— Выходит, за мою лихоманку наградили Ройтера, — сказал я.
— Первую подпись вы отдали ему сами. Государь читает подписи сверху. — Виллие чуть заметно усмехнулся. — Зато к Покрову он ждёт от вас две бумаги, про иву и про вашу водяную лихорадку. Ключинскому, кстати, пенсию подписали в понедельник, полную.
Листы Гаврилы лежали в моей сумке, так что числа для второй бумаги у меня уже были.
Уже в дверях Виллие обернулся.
— И ещё. Про кордон и про Ройтера я на этот раз узнал от вас раньше, чем от министра. И за это я благодарен. — Он надел шляпу. — Но вы не привыкайте, второй раз я этого не скажу.
К Бутурлиным на Литейную я пришёл к праздничному ужину, когда в окнах уже зажгли свечи. Успенский пост кончился, с кухни пахло пирогами с мясом, а наверху, за закрытой дверью, смеялись тётушки.
Дарья Гавриловна вышла ко мне в переднюю сама.
— Настя наверху, тётушки подшивают ей подвенечное, и мужчин туда нынче не пускают. — Она улыбнулась, и улыбка тут же сошла у неё с лица. — Серёжа с утра в казармах, полку квартиры готовит. А Пётр Кузьмич…
— Что Пётр Кузьмич?
— Поехал после обедни к Вышеславцеву, на Сергиевскую. С праздником поздравить и поблагодарить за то, что за вас ручался, — Дарья Гавриловна стиснула пальцами концы шали. — Воротился к трём часам сам не свой, лица на нём не было. Прошёл к себе, никому ни слова не сказал и велел его не беспокоить. Даже к столу не выйдет.
Проклятье…
— Я ведь не велел ему ездить.
— Он сказал, что вы не велели в тот день. А нынче, говорит, праздник.
Вот упрямец! Запрет мой барон исполнил до последней буквы, в тот самый день, а нынче поехал ровно туда, куда я его не пускал. Тайный советник Вышеславцев прошлой весной травил его капли, а на лестнице после Комитета велел мне беречь барона, потому что сердце у него, говорят, слабое. Что он сказал старику нынче, я не знал. Знал только, с каким сердцем Пётр Кузьмич от него вернулся.
— Он не велел, слышите? — Дарья Гавриловна схватила меня за рукав, едва я шагнул к коридору.
— Простите, Дарья Гавриловна, но послушаться вас не могу.
Высвободившись, я дошёл до его спальни. Стучать я не стал и открыл дверь.
Барона в спальне не было.
Глава 16
Постель барона стояла застеленной, и свеча на столе у изголовья была холодная. А на стене у двери, где всегда висела его старая сабля, я увидел пустой крюк.
Только этого не хватало!
— Егорыч! — крикнул я в коридор.
Старый унтер явился сразу. Видно, он стоял за углом и ждал, когда его позовут.
— Где барин? — спросил я.
— Не велено сказывать. — Егорыч вытянулся и тут же опустил плечи. Сдался. Решил-таки выложить всё, несмотря на приказ. — Да уж больно лицо у него было нехорошее, барин. Чёрным ходом ушёл, через двор, вот минуту как. Плащ надел, а саблю под него.
— Куда?
— К благодетелю, говорят. Должок отдать.
Благодетелем барон звал Вышеславцева с самого Комитета, а Сергиевская лежала от Литейной в двух шагах. Шляпа моя так и осталась в передней.
Барона я нагнал у самых ворот тайного советника. Во втором этаже там ещё горели окна, а барон стоял у запертой калитки и колотил в неё эфесом сабли так, что гудели доски.
— Капитона сюда! — гремел он на всю улицу. — Пусть выйдет, иуда!
Привратник за калиткой молчал. Наверху, в освещённом окне, я разглядел высокого человека. Стоял он, заложив руки за спину, и смотрел вниз, на нас. С угла, от Литейной, к нам уже шёл будочник с алебардой.
Я взял барона за локоть, и он рванулся.
— Пусти, Михайло!
— Простите, Пётр Кузьмич, но не пущу, — ответил я. — Поглядите наверх. Видите, кто там стоит?
Барон задрал голову и замер.
— Он этого и ждёт, — сказал я тихо. — Высадите ему калитку, и будочник позовёт караул, а вас поведут в часть. Отставной полковник ломится с оружием в дом тайного советника, да ещё за три дня до свадьбы дочери! Завтра о том заговорит весь Петербург, и венчание отложат. Для того он вам правду и показал.
Сабля в руке у барона опустилась. Довод мой он понял.
— Что за шум, господа? — Будочник встал в трёх шагах, переводя глаза с сабли на крест у меня в петлице.
— Барин нездоров, служивый, — сказал я и сунул ему гривенник. — Домой его веду.
Будочник вытянулся и отступил к своему углу, а наверху, я видел, задёрнули занавеску.
Вести барона к Дарье Гавриловне в таком виде я не стал и повёл к себе на Кирочную, благо идти было недалеко. Дворника я тут же послал на Литейную сказать баронессе, что муж её у меня и цел. В зале, на новом полу Парамона, я усадил барона в кресло и распустил ему ворот.
Лицо у него было багровое, на виске билась жила, и встать он порывался всякую минуту, так что держать его мне приходилось за плечо.
— Сидите, — велел я. — Гриша, таз горячей воды. Ноги туда, и не спорить.
Ворча, барон опустил ноги в таз. Средство это бабушкино, и вреда от него я никогда не видал. Горячая вода тянет кровь к ногам, жилы там раздаются, и голове делается легче. А главное, с ногами в тазу ещё никто не бегал с саблей по улицам.
Через четверть часа жила на виске у него улеглась, и заговорил он, глядя в воду.
— Принял он меня, Михайло, как родного. Чаем поил, про тебя расспрашивал, про Настю. А я ему кланялся, дурень старый, и под конец взял да и позвал его на свадьбу. Сам! За то, что он за тебя ручался.
— А он что? — поинтересовался я.
— Встал, поклонился. Почту, говорит, за честь. — Барон сглотнул. — А в сенях шляпу и трость мне подал Капитон.
Истопника этого я помнил хорошо. Двадцать лет он топил печи у Бутурлиных, а в мае прошлого года подменил барону склянку с наперстянкой, сердечным его лекарством, и барон едва не умер. Поймали мы его июньской ночью в кабинете барона, и огонь из печи, куда он сунул мои бумаги, опалил ему полщеки и лоб. Осенью дело его у брата моего Андрея забрали в другое ведомство, и с тех пор о Капитоне никто не слыхал.
— В ливрее, Михайло, в серой. Бритый, сытый, щека в пятнах от ожога. — Пальцы барона стиснули подлокотник. — Подаёт мне шляпу и кланяется. «Пожалуйте, ваше высокоблагородие». А Лев Никанорович стоит рядом и улыбается. «Человек тихий, — говорит, — служит исправно. Его у меня в доме и не замечают».
Тут мне вспомнилась лестница после Комитета. Ваш истопник давно в другом ведомстве, сказал мне тогда Вышеславцев, и я принял это за насмешку. Выходит, сказал он чистую правду. Другим ведомством оказался его собственный дом.
— Ты знал? — Барон поднял на меня глаза. — Что это он?
Скрывать от него я больше ничего не стал.
— Знал. С зимы, ещё до Пултуска, — ответил я. — Лекарь Красовский, который служил Вышеславцеву, перед смертью назвал мне его имя. Только сказал он это мне одному, с глазу на глаз, и бумаги никакой после себя не оставил. Капитон знал одного серого человека, который носил ему серебро. А дело его у Андрея отобрали так, что брат и спорить не смог.
— И ты молчал.
— Доказать мне было нечем, а сердце ваше я знаю. Скажи я вам всё только со слов покойника — вы пошли бы к нему с этой самой саблей, и кого из вас двоих мне пришлось бы спасать… — Я помолчал. — Простите меня. Берёг я вас.
— Берёг он! — Барон фыркнул и утёр глаза ладонью. — Ты и в тот раз, с Капитоном, мне про саблю пел, слово в слово. Ещё раз так меня побережёшь, Михайло, я тебя самого вызову.
— Вызывайте, — согласился я. — Только после венчания.
Барон засмеялся, мокро и хрипло, и вынул ноги из таза.
Саблю я отнёс в угол. Барон проводил её глазами, но промолчал. Потом он снова схватился за голову.
— А на свадьбу-то я его зачем звал! Откажу теперь, и весь город скажет, что Бутурлин благодетеля со двора прогнал.
— Не отказывайте, — ответил я. — Пусть приходит и смотрит.
