Князь перевёл дыхание и сделал глоток чая, пока я пыталась разложить услышанное по полочкам. О долге Игната перед графом Волынским я помнила. Как и о том, что неподъёмная сумма сперва уменьшилась вдвое, а потом и вовсе я получила записку, что никаких претензий граф к своему должнику не имеет. Это показалось мне подозрительным ещё тогда, но на одном подозрении обвинение не построишь. У богатых свои причуды, в конце концов, верно же?
— Как вам удалось выяснить про вложения в проджект и намерения графа Волынского строиться? — спросила я.
Урусов насмешливо фыркнул.
— Пара прескучных вечеров в московских гостиных, и я узнал все сплетни, которые гуляют по городу уже не первый год. Записка, которую вы тогда передали, стала отправной точкой. Я ведь знаю не только почерк Волынского, но и немало наслышан о самом графе. Он за копейку удавится, а здесь простил такую сумму? Ха! — когда князь увлекался беседой, или говорил о чём-то для него интересным, у него всегда делалось такое одухотворённое лицо, что невозможно было отвести взгляд.
С трудом я заставила себя отвернуться.
— То есть они сговорились и решили... расправиться с графиней Ожеговой, чтобы она не мешала им?..
— Может, хотели просто припугнуть. Или надеялись, что та заболеет, ослабнет или вовсе выживет из ума, и наследник сможет распоряжаться имуществом.
— Но это же чудовищно, — прошептала я. — А ещё из ваших слов следует, что Игнат был во всём этом замешан... то есть, он действительно виноват.
Урусов, с лица которого мгновенно слетело всё напускное веселье, посмотрел на меня как никогда серьёзно.
— Вероятно, да. Ничем иным прощение ему долга Волынским я объяснить не могу.
— Чудовищно... — вновь повторила я и резко поднесла к губам чашку, сделала судорожный глоток остывшего чая.
Это помогло, и сдавивший горло спазм немного отступил. Я сидела и не знала, что думать. Игнат Щербаков, чьё имя я пыталась отчаянно обелить, оказался действительно виноват.
А Вера?..
Могли ли и она тоже?..
Одна мысль заставила меня содрогнуться от отвращения и ужаса.
Но всё, что я успела узнать о Вере, подсказывало мне, что в деяния мужа она втянута не была. Может, и вовсе о них не знала, пока к ней не заявился полицмейстер Морозов. Слишком слабая, слишком тихая. Едва ли Игнат посвящал её в подобное.
— Простите, я должен был сообщить вам деликатнее, — повинился вдруг Урусов, который мой шок истолковал по-своему.
— Нет-нет, — я тряхнула головой. — Вы сообщили, как следовало. Я просто... сильно удивлена. И растеряна.
Подавив вздох, Урусов кивнул.
— Повторюсь, что с вас обвинения сняты, — подчеркнул он.
— Как так получилось? — тихо спросила я. — Разве полицмейстер Морозов не считал, что мы с покойным супругом были заодно? Действовали вместе, знали о намерениях друг друга.
— Может, раньше и считал, — князь небрежно пожал плечами. — А теперь изменил свои взгляды.
Не нужно было быть присяжным поверенным, чтобы догадаться почему.
— Как вы это сделали? — спросила я, перехватив взгляд Урусова.
— Я ничего не сделал, Вера Дмитриевна, — заупрямился князь. — Лишь пришёл к его непосредственному начальнику, Карлу Филипповичу, и изложил свои догадки.
— Что Игнат Щербаков мог быть убийцей, а его супруга ничего не знала? — я насмешливо вздёрнула бровь.
Явно недовольный Урусов сцепил челюсти и заскрипел зубами.
— Да, — процедил он холодно. — Именно так.
— Я вам не верю, Иван Кириллович, — отчеканила я, не отводя взгляда от его лица.
— Как вам будет угодно, Вера Дмитриевна, — глухим голосом произнёс он и отвернулся первым.
Непрошибаемый! Захотелось запустить в него салфетку или ударить ложкой по лбу.
Официанты принесли горячие блюда, но к своему я едва притронулась, всё прокручивая в голове рассказ Урусова. Игнат оказался подлецом, каких ещё поискать. Проигрался в пух и прах, пустил по миру не только себя, но и жену, а под конец взял на душу не один, а целых два страшных греха: поспособствовал смерти графини Ожеговой и сам поступил, как настоящий трус и слабак. Сбежал от проблем, оставив расхлёбывать всё жену.
А бедняжка Вера не справилась и надломилась, подпала под влияние не менее отвратительного Степана... Захотелось обнять ту несчастную женщину, которую окружали подлецы.
— Почему вы сказали, что дело закрыто? — припомнила я. — Разве же вы не нашли виновных? Действительно виновных, которые должны быть наказаны?
— Не нашёл, — Урусов мотнул головой. — Ни один суд не признает их таковыми без свидетельства вашего мужа, которое мы не сможем никогда получить.
— Они сгубили человека и уйдут безнаказанными? Они и мою жизнь могли погубить... — потрясённо прошептала я. — Мне повезло, что я встретила вас, и вы согласились помочь, потому что ненавидели Морозова...
Я резко осеклась и замолчала. Странная, невозможная мысль пришла к голову, и как я её ни гнала, уходить она не желала.
Урусов истолковал моё молчание иначе и поспешил заговорить.
— Им обоим будет настоятельно рекомендовано покинуть страну и поселиться где-нибудь далеко, в Париже, к примеру.
— И это всё? — вновь удивилась я. — Такова цена человеческой жизни?
— Чего вы хотите, Вера Дмитриевна? — Урусов зло прищурился. — Публичного разбирательства, чтобы подробности вашей жизни прополоскали все газетёнки? И это в преддверии открытия собственной типографии?!
Кажется, своей догадкой я попала в точку, потому что князь продолжил бросаться раздражёнными фразами.
— Вы бы никогда не отмылись от этого позора. В глазах многих остались бы пособницей мужа, на мечтах о своём журнале могли бы поставить крест. Бульварные газетёнки врали бы о вас в каждой статье, придумали бы такую грязь... — он с отвращением скривился и потянулся к чашке.
Воспользовавшись небольшой заминкой, я спросила прямо в лоб, устав от экивоков.
— Вы походатайствовали обо мне перед Карлом Филипповичем? Поручились за меня? Что-то пообещали, а взамен они оставят меня в покое?
Урусов обжёг меня таким яростным взглядом, что я убедилась в своей правоте.
Глава 48
— Вы, помнится, спешили, Вера Дмитриевна, — кисло произнёс Урусов. — Что хотел — я вам сообщил. Больше добавить мне нечего.
— Я всё равно узнаю.
Князь очень выразительно на меня посмотрел.
— Сомневаюсь.
Схватив салфетку с колен, я скомкала её и бросила на скатерть. От вопиющего нарушения этикета брови Урусова поползли вверх, и мне захотелось кинуть салфетку прямо ему в лицо.
— Снова пожертвовали собой, Иван Кириллович? — едко осведомилась я.
Князь окаменел, только в глазах вспыхнули и тут же погасли угли.
— Если вам так угодно думать, — холодно произнёс он, и я почти физически чувствовала, как он обрастал толстым панцирем и закрывался в нём всё сильнее и сильнее.
— Мне от вас не нужны жертвы, — повторила настойчиво, ловя его взгляд, которым он упрямо избегал со мной встречаться.
— Что же вам тогда нужно? — поинтересовался он с насмешкой, но я решила ответить серьёзно.
— Каждый человек имеет право на счастье. Вы хороший человек, князь, и заслуживаете быть счастливым.
Никогда я не могла подумать, что столь простые слова окажут такой сильный эффект. Лицо Урусова окаменело, только дёрнулся подбородок, когда он стиснул челюсти. Он развернулся ко мне всем телом и впервые посмотрел открыто в глаза, а потом произнёс безжалостно и твёрдо, словно провозглашал приговор.
— Я не хороший человек, Вера Дмитриевна. Вы глубоко ошибаетесь, и столь лестного мнения о себе я не заслуживаю.
— Вы не могли спасти брата. Он сам выбрал свою судьбу, — понизив голос до шёпота, сказала я, и Урусов поморщился как от зубной боли. — Вы не виноваты. И не должны нести этот крест до конца жизни, потому что...
Я резко замолчала, когда поняла, что к горлу подкатили неизвестно откуда взявшиеся слёзы. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, восстанавливая дыхание, и всё это время я чувствовала на себе пронзительный, внимательный взгляд Урусова. Конечно, он заметил моё состояние. Не мог не заметить и вздохнул.
