Нет, решительно пора брать себя в руки и заканчивать эти глупости.
— Простите, Дмитрий Фёдорович, — повинилась я. — Голова действительно забита делами типографии.
— Я вижу, — немного сварливо и обиженно отозвался нотариус, и я подавила вздох.
Затем взяла его под руку, что мужчине явно польстило, и вместе мы покинули ресторацию.
— А может, всё же к нам переберётесь? В Тверь-то? — едва тронулся экипаж, в который мы сели, Дмитрий Фёдорович вернулся к прерванной беседе.
Со мной он говорил... с какой-то отеческой теплотой и журил очень мягко.
— Свежий воздух у нас не чета московскому. Чай бы с баранками пили, мужа хорошего, надёжного нашли бы, — продолжал увещевать меня нотариус.
— А что, кто-то на примете есть? — вяло улыбнулась я, вновь думая о совершенно неподходящем мужчине.
— Найдём! — уверенно заявил Дмитрий Фёдорович.
За лёгкой болтовнёй ни о чём мы добрались до банка, и там нас встретили радушно, как бесценных гостей. Я перехватила на себе изумлённый взгляд нотариуса и усмехнулась уголками губ. Да, я теперь в числе любимых клиентов.
Ждать на сей раз пришлось довольно долго, поскольку прежде я ячейки в хранилище не касалась и с её содержимым не знакомилась. Так что сперва мне показали опись, которую проверил Дмитрий Фёдорович — огромное ему спасибо. Затем уже нотариус передал сотрудникам вторую опись. В ней значились предметы, которые мы намерены также разместить в ячейке...
Все куда-то уходили, потом возвращались, бегали с этими бумагами и чернильницами, вносили изменения, исправляли, я подписывала, подписывала, подписывала.
В общем, посещение банка растянулось на какое-то бесконечное время. Я мысленно вычёркивала из списка дел всё то, что запланировала на вечер, потому что чувствовала, что отсюда направлюсь прямиком домой. Ожидание выматывало.
Наконец, все формальности были улажены, нас проводили к ячейке, где пришлось вновь её осмотреть. И первым, что попалось мне на глаза, стала довольно большая деревянная шкатулка.
— Это что? — спросила я служащего, который нас сопровождал.
— Шкатулка деревянная с узорами по бокам, одна штука, — зачитал он из описи.
Помог невероятно.
— Что же, заглянем, что внутри, — я приподняла её и потрясла, но ничего не услышала. — Увесистая.
Крышка поддалась без замка — действительно, зачем он нужен, шкатулка уже хранилась в банковской ячейке, и я увидела стопку вскрытых конвертов.
— Любопытно, — пробормотала, беря один в руки.
Рядом со мной раздался судорожный вздох, и я подняла голову. Нотариус выглядел взволнованным, по вискам катились капли пота.
— А вот и письма покойной Марфы Матвеевны нашлись, — пояснил он, увидев, что я на него смотрю. — Сразу почерк её узнал.
— Хм... — многозначительно сказала я и принялась копаться дальше.
В шкатулке нашлись не только конверты, но ещё и две потрёпанных тетради, исписанные до последней странички.
— Я заберу шкатулку с собой, — твёрдо заявила я служащему. — Это возможно?
— Конечно, мадам, — чопорно ответил он. — В нашем банке возможно всё!
На его месте я бы такой слоган в рекламных целях не использовала.
— Вера Дмитриевна, голубушка, — шёпотом позвал нотариус, пока служащий сверял по его описи векселя и драгоценности, — сожгите вы это всё Христа ради. К чему ворошить тайны покойницы.
— Сожгу, конечно. Но из банка нужно забрать. Не дело, что здесь лежат личные вещи, — соврала я и глазом не моргнув.
Кажется, Дмитрий Фёдорович мне поверил, по лицу у него растеклось облегчение, и он неуверенно улыбнулся.
Спустя примерно полчаса мы покинули хранилище. Шкатулку я унесла с собой, крепко прижимая к груди. Её содержимое будоражило во мне журналистское любопытство. Не стала бы Марфа Матвеевна прятать письма в банке, не будь в них что-то важное. Или тайное. Или постыдное. Или все вместе.
Но сама они их не сожгла, как и дневники свои. Передала на хранение и не могла ведь не думать, что они достанутся её наследнице вместе с другим имуществом.
Может, вопреки суждениям нотариуса, Марфа Матвеевна хотела, чтобы письма и дневники кто-то прочитал?
Может, там было что-то невероятно личное, и она всю жизнь мечтала, когда сможет этим поделиться?
Людям важно быть услышанными. И даже после смерти.
Дмитрий Фёдорович звал меня отужинать, но я очень устала, а ещё хотела поскорее остаться с письмами наедине, так что мы с ним расстались до завтра.
Утром меня ждал визит в контору Урусова: будем подписывать договор товарищества, и, откровенно говоря, нотариус мне не был нужен, но я хотела обезопасить себя и ни в коем случае не оставаться с князем наедине. Присутствие чужого человека должно держать всех в рамках.
Кроме того, Михаил Давыдов меня тоже смущал. Слишком сильным и неожиданным интересом воспылал ко мне. С ним наедине оставаться не хотелось ещё сильнее, чем с Урусовым.
В общем, я надеялась использовать Дмитрия Фёдоровича как ширму. Звучит бессердечно и цинично, но такова была неприглядная правда.
Но всё это будет только завтра, а пока я ехала домой и держала на коленях тайны Марфа Матвеевны.
Глава 46
Утром я безбожно проспала и проснулась от голоса взволнованной Глафиры, которая трясла меня за плечо и звала по имени.
— Время, время уже какое, Вера Дмитриевна!
Я открыла глаза и сонно моргнула. Пошевелила затёкшей рукой и услышала, как под ладонью хрустнула бумага. Я читала дневники и письма до глубокой ночи и даже заснула вместе с ними в кровати. Неудивительно, что теперь с трудом разлепила глаза.
Опаздывать на подписание договора не хотелось, поэтому собиралась я второпях и даже не позавтракала толком. Хорошо ещё, новый дом располагался гораздо ближе к району, где находилась контора Урусова, да недалеко от подъезда дежурили «прикормленные» швейцаром извозчики, так что вскоре я уже сидела в экипаже, нервно стискивая в ладонях сумочку.
У Марфы Матвеевны был внебрачный сын.
На несколько лет младше меня.
Её нечаянная, поздняя и греховная любовь.
Это я почерпнула из писем и дневниковых записей. Сперва разбирать чужой витиеватый почерк было непросто и пришлось буквально продираться через каждую строчку, но под конец я скользила по бумаге беглым взглядом.
Она не писала, от кого родила сына. Поскольку ко мне в руки попало не хронологическое изложение непростой судьбы Марфы Матвеевны, об отце ребёнка можно было гадать. Но они не были венчаными супругами, несчастная женщина не раз сравнивала появление сына с грехом... Её отец — суровый, желчный старик, выгнавший на улицу одну дочь — другой пригрозил тем же, и Марфа отказалась от сына, отдала мальчика то ли кому-то на воспитание, то ли в приют при церкви.
Наверное, поэтому она много и щедро жертвовала богадельням, сиротским учреждениям в Твери, как рассказывал мне Дмитрий Фёдорович.
О своём поступке Марфа Матвеевна жалела до конца жизни, а когда отец умер, и она перестала от него зависеть, попыталась даже отыскать сына, но безрезультатно.
Да-а. Жестокий отец сломал судьбы обеим дочерям. Хотел получить послушных его слову кукол, а вышли две женщины, так и не познавшие счастья, каждая по своим причинам.
Читать дневниковые записи было больно до слёз. Марфа Матвеевна хотела завести настоящую семью: мужа, детей, нянчить внуков... Но не получила ничего, а чем старше становилась, тем чаще вспоминала оставленного на попечение чужих людей ребёнка. Уже незадолго до своей смерти она попыталась вновь его разыскать... На этом моменте записи обрывались. Наверное, несчастная женщина просто не нашла в себе сил написать, что её очередная попытка провалилась.
Конечно, после таких откровений спать я легла с тяжёлой головой, а встала — с тяжёлым сердцем, и перспектива провести утро в компании князя Урусова и Михаила Давыдова меня совершенно не радовала
В контору я всё же приехала последней, мужчины меня уже дожидались. Среди знакомых лиц я увидела двух, которых никогда прежде не встречала: чиновник из Министерства юстиции и дородный представитель купечества, которые также будут присутствовать на подписании документов.
