Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Чуть поодаль сидел Гнус и хмуро разглядывал свою руку. Рукав рубахи был располосован от локтя до самого запястья. В прорехе багровела длинная резаная рана, уже затянувшаяся тёмной кровяной коркой.

— Это откуда прилетело? — спросил я, кивнув на порез.

Гнус сплюнул.

— Тот пёс княжий, которого я рогатиной в грудину приложил. Думал, он дошёл уже, а он живучий оказался. Крыв ему засапожник сунул, видать. Я к нему нагнулся проверить, дышит или нет, а он из-под себя железо выхватил и полоснул снизу вверх. Чуть кишки мне не выпустил, тварь.

— И что с ним?

— А что с ним, — Гнус пожал плечами, кривясь от боли. — Рыжий ему топором башку успокоил. Теперь точно не дышит.

Рыжий молча кивнул, со спокойным лицом.

Я перевёл взгляд на второго пленного, который лежал у самого берега с моим болтом под ключицей. Он уже не шевелился. По восковой бледности заострившегося лица было ясно — отмучился. Видать, гранёное железо порвало важную жилу, и пока мы возились с мешками в темноте, мужик тихо истёк кровью в прибрежную грязь.

Допрашивать некого. Да и о чём спрашивать? Что хромой ублюдок Крыв подбил их на побег? Мы это и так поняли.

— Добро несите в тепло, — приказал Бурилом, отворачиваясь от реки. — Горшки в сухое место, под замок. Потом пересчитаем ещё раз. И Беса уводите, пока он в воде совсем не околел и дуба не дал.

Я повернулся к парням.

— Гнус, Рыжий. Берите мешки, — скомандовал я. — Знаете что делать.

Рыжий молча закинул топор за пояс и бережно подхватил мешок потяжелее. Гнус, кривясь от боли в располосованной руке, ухватил второй здоровой пятерней.

Пока они брали мешки, я подошёл вплотную.

— А теперь скажите мне, — негромко произнес я, поравнявшись с ними. — Вы какого лешего приперлись на берег? Вы же сами на Беса плевались, мол, байки он травит и брешет не по делу.

Гнус хмыкнул, осторожно переступая через склизкую корягу.

— Спали мы, как же. Я на лавке ворочался, злоба брала, а этот, — он кивнул на идущего рядом Рыжего, — вообще уселся в темноте и топор точить начал. Вжик-вжик, аж по мозгам скребет. Ну я не выдержал, говорю: чего мы тут сидим, пока вы там на берегу мерзнете? А вдруг каторжник правду сказал, и Крыв правда пойдет? Бросить вас вдвоем… Не по-братски это, Кормчий. Одним делом теперь повязаны.

Рыжий кивнул, подтверждая слова друга, и перехватил мешок поудобнее. Я усмехнулся про себя. Эти двое, ворчливые и упрямые, оказались настоящими боевыми братьями, которые своих в беде не бросают.

Мы остановились на полпути, оборачиваясь к реке. Там, у самой кромки ледяной воды, стоял промокший до нитки Бес. Его била крупная дрожь. Толпа ватажников, сбежавшаяся на взрыв, расступалась перед ним, но мужики смотрели уже не как на чужака или презренного портового раба. В их взглядах читалось признание. Они поняли, что этот худой, трясущийся от холода парень только что спас их Гнездо от княжьего удара.

Из толпы шагнул Волк. Опытный ушкуйник, который называл его пустобрёхом, подошел вплотную. Бес напрягся, исподлобья глядя на бойца, но Волк хмуро посмотрел на догорающие на волнах обломки лодки, потом перевел взгляд на Беса.

— Прав ты оказался, — громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Волк. — И рука у тебя не дрогнула с огнем в реку прыгать. Зря я на тебя наговаривал. Достойный поступок.

Волк протянул свою ладонь. Бес на мгновение опешил, не веря своим глазам, а затем крепко пожал её. Топор войны зарыт.

В избе Атамана было тепло и сумрачно.

Бес стоял у печи, прижавшись спиной к горячим камням. Мокрая одежда парила, от парня поднимался сизый дымок, будто он сам вот-вот займётся огнём. Зубы его мелко стучали, и он никак не мог унять эту дрожь, хотя жар от печи шёл такой, что впору было отодвигаться.

Бурилом сидел за столом, упершись локтями в тёмные от времени доски. Перед ним стоял ковш с брагой, но Атаман к нему не притрагивался. Он смотрел на Беса.

Волк притулился у стены, скрестив руки на груди. Я стоял у двери, привалившись плечом к косяку.

Тишина висела долго. Только дрова потрескивали в печи да стучали зубы Беса.

— Мог ведь сбежать, — наконец сказал Бурилом, цедя слова. — Суматоха, темень, все на берег глядели. Нырнул бы в кусты и был таков. Или с Крывом договориться мог, а потом от них подальше дёру дать. Почему с горшком полез?

Бес перестал трястись. Он поднял голову и встретился взглядом с Атаманом. Лицо у парня было серым от усталости, губа распухла там, где он её прокусил при взрыве, но глаза смотрели твёрдо.

— Куда бежать, Атаман? — спросил он хриплым голосом. — За лес? В первом же селе мытари петлю на шею накинут. К князю? Там меня ждёт кол или обратно на цепь, вёслами ворочать до смерти. Мне некуда бежать. Везде для меня одна дорога — в землю.

Он замолчал, сглотнул, собираясь с мыслями.

— А тут Кормчий мне поверил, когда свои же в рожу плевали. Кормил меня от пуза как своего. Сказал — ты мой человек, я тебя в обиду не дам. Первый раз за три года кто-то мне такое сказал. Обратился не как псу или скотине гребной, а как к человеку.

Бес перевёл взгляд на меня и улыбнулся с благодарностью.

— Кормчий мне горшок в руки сунул и сказал — беги. Я и побежал. Не думал даже. Он сказал, я сделал. Вот и вся недолга.

Бурилом молчал, не отводя взгляда от Беса. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел услышать.

Волк оттолкнулся от стены и шагнул к бадье, что стояла в углу. Зачерпнул полный ковш браги, подошёл к Бесу и молча сунул ему в руки. Парень принял, глядя на Волка с непониманием, но тот уже отвернулся и вернулся на своё место у стены.

До Беса, наконец, дошло. Ковш из рук Волка означает, что Бес больше не пленник и не чужак. Теперь он ватажник, свой человек, которому доверяют спину в бою.

Бес поднёс ковш к губам и выпил одним глотком, не отрываясь. Потом утёр рот тыльной стороной ладони и поставил ковш на лавку. Руки у него больше не тряслись.

Бурилом допил свою брагу, грохнул ковшом об стол и поднялся.

— Лыко, — рыкнул он в сторону двери. — Бей в било. Зови всё Гнездо. Пора говорить о деле.

Било тревожно и резко зазвенело над Гнездом, созывая народ.

Ватага стягивалась к поляне у большого кострища. Ночной грохот поднял всех на ноги, и каждый понимал — просто так, по холодку, Атаман сход не собирает.

Я стоял у края поляны, плечом к плечу с Волком и Бесом. Гнус с Рыжим притулились чуть поодаль. Народу набилось много. Всё село пришло. Хмурые мужики с топорами за поясом, испуганные бабы, угрюмые старики. Детвору разогнали по избам. Разговор пойдёт такой, что детским ушам слушать негоже.

Бурилом вышел вперёд и встал у кострища. Он долго молчал, обводя ватагу тяжёлым взглядом. Ждал, пока стихнет шепоток и все уставятся на него.

— Вы все слышали ночью гром, — голос Атамана разнесся над поляной. — И многие видели огонь на воде. Хватит шептаться по углам. Говорю как есть. Крыв оказался гнидой. Выкрал из сарая огненное зелье и хотел уйти к Изяславу — купить себе жизнь. Кормчий с Бесом их перехватили. Лодку разнесло в щепу, Крыв и его псы пошли на корм ракам.

Толпа зашумела, запереглядывалась. Микула, стоящий близко, грязно выругался. Бурилом поднял ладонь, призывая к тишине.

— Но это только начало. Вы последние дни видели как мы лепим горшки. Щукарь с мужиками строил новый корабль. Никто из вас не знал для чего это все. Знали только, что князя бить. Теперь слушайте как это будет. Мы идём на «Плясуне» в Городец.

Толпа замерла.

— Подойдём по воде и закидаем княжьи боевые ладьи огненными горшками прямо в порту. Оставим Изяслава беззубым.

Тишину нарушил истошный бабий ах. Даже бывалые ватажники оторопели. Мужики переглядывались так, будто Атаман только что предложил им голыми руками медведя удавить.

— В Городец⁈ — выкрикнул из толпы хромой дед Силантий, стукнув клюкой о землю. — Да вы ж там ляжете все! Там гридней тьма! На верную смерть идёте!