СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Чан Кайши молчал. Он смотрел на фотографию, где он стоит рядом с Сунь Ятсеном. На обороте надпись: «Доктор Сунь и я, Кантон, 1924».

— Я должен посоветоваться с Сун Цзывэнем и с Х. Х. Куном, — сказал он наконец. — Это решение затронет всю финансовую политику и всю внешнюю торговлю.

— Конечно. Но я хотел бы услышать ваше личное мнение. Не мнение правительства. Ваше.

Чан положил фотографию обратно.

— Моё личное мнение таково: возвращение Маньчжурии важнее любых идеологических споров. Если Накамура действительно выполнит обещание, я готов пойти на этот шаг. Я отдам приказ начать отзыв советских советников. Постепенно. Первый эшелон — к августу. Полный вывод — к декабрю. Новых соглашений не будет. Поставки через Синьцзян прекратятся с июня.

— Спасибо, — в голосе Рузвельта послышалась искренняя благодарность. — Это правильное решение. И для Китая, и для всего мира. Первый транш кредита — двадцать пять миллионов — будет переведён в мае. Первые самолёты прилетят в Куньмин в июне. И я лично прослежу, чтобы ни одна партия бензина не задержалась в Рангуне.

— Я очень ценю это, господин президент.

— И ещё одно. Когда всё это закончится — когда японские войска покинут Шэньян, когда над Мукденом снова поднимется китайский флаг, — я хочу пригласить вас в Вашингтон. Это будет официальный визит. Государственный приём. Вы приедете ко мне и будете не просителем помощи, а равным партнёром. Мы с вами начали большое дело. Я хочу, чтобы мы его закончили вместе.

Чан Кайши улыбнулся — впервые за весь разговор.

— С большим удовольствием приеду. И привезу вам лучший чай из Ханчжоу. И, возможно, немного шёлка для миссис Рузвельт.

— Элеонора будет в восторге. Берегите себя, генерал. И до скорой связи.

— До скорой, господин президент.

Линия щёлкнула и замолчала.

Чан Кайши положил трубку, откинулся в кресле и посмотрел в потолок. Потом встал, подошёл к большому глобусу в углу кабинета, покрутил его. Азия повернулась к нему: Япония, Китай, Советский Союз — всё на своих местах, но связи между ними уже начали перерисовываться.

Он нажал кнопку звонка на столе. Вошёл адъютант.

— Срочно ко мне министра финансов Сун Цзывэня. И председателя военного совета Хэ Инциня. И подготовьте шифровку в Чунцин: всем советским военным советникам при центральном штабе — готовиться к отъезду на родину. Срок — три месяца. Причина — ротация и реорганизация. Никаких объяснений прессе.

Адъютант поклонился и вышел.

Чан Кайши снова подошёл к окну. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая реку в медный цвет. На дальнем берегу Пукэу японский флаг над консульством трепетал на ветру. Скоро его спустят. Скоро над всем северо-востоком снова будет один флаг — синее небо и белое солнце.

Он закурил новую сигарету и долго смотрел на горизонт. Решение было принято. Тяжёлое, но единственно возможное. Маньчжурия возвращалась. Япония уходила. Америка приходила сюда в качестве главного партнёра. А Советский Союз оставался для него теперь в прошлом.

В кабинете стало тихо. Только лопасти вентилятора продолжали медленно вращаться, и где-то в саду кричала цикада, а история сделала очередной поворот.

Варшава в середине апреля уже забыла, что такое холод. Солнце прогревало город и заливало улицы ровным, почти летним светом. По Новому Свету катились переполненные трамваи, в открытых окнах развевались женские платки и газеты. На углу Маршалковской мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками: «Иден даёт Польше 20 миллионов фунтов кредита!», «PZL получит заказ на 300 моторов „Мерлин“!». Люди останавливались, покупали, улыбались, передавали друг другу новости: заводы снова работают в три смены, рабочие получают двойную плату, в порту Гдыни разгружают английский уголь и станки.

На Краковском предместье все кафе выставили столики прямо на тротуар. В «Ипохорском» офицеры в рубашках с закатанными рукавами пили холодное пиво «Живец» и кофе со сливками, громко обсуждали, что «молодой Иден — это совсем другое дело, не то что старый Болдуин». У «Бристоля» стояла длинная вереница чёрных «фиатов» и «шевроле», шофёры в расстёгнутых жилетах курили «Спортивесант» и спорили, сколько ещё продержится рейхсмарка против фунта. В Саксонском саду мамы в лёгких платьях в горошек и няни в белых передниках катили коляски, дети гоняли обручи и мячи, а на скамейках пожилые паны в соломенных канотье читали «Газету Польску» и одобрительно кивали: «Вот видите, стоило поставить молодого премьера, и сразу всё пошло как надо».

На Висле было тесно от барж и катеров, над Мокотовским полем гудели моторы новых «Лосей», на Керцеляке женщины в цветастых платьях торговали первой клубникой и редиской, а мужчины предлагали английские сигареты по 80 грошей за пачку.

Королевский замок стоял над городом и величаво возвышался. Красный кирпич, белые колонны, флаг с орлом лениво шевелился на тёплом ветру. Внутри было тихо. Ковры поглощали шаги посетителей, гобелены смотрели со стен, а часовые у дверей стояли неподвижно.

Мраморный зал был центром замка. Окна были открыты настежь, а солнце ложилось прямоугольниками на паркет. На длинном столе с зелёным сукном стояли серебряная пепельница, коробка «Краковянок», графин с водой и два стакана.

Президент Игнацы Мосцицкий вошёл в зал первым. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, белая рубашка и бордовый галстук. Он подошёл к открытому окну, постоял минуту, глядя на площадь, потом вернулся к столу и сел во главе. Перед ним лежала одна тонкая папка серого цвета.

Через минуту вошёл маршал Эдвард Рыдз-Смиглы. Он был одет в серый полевой китель с закатанными рукавами. Подойдя к президенту, он положил фуражку на край стола и сел напротив.

Мосцицкий кивнул и подвинул к нему сигареты.

— Курите, пан маршал.

— Спасибо, господин президент, не сейчас.

Мосцицкий откинулся в кресле.

— Пан маршал, я получил вашу записку утром. Геринг передал ультиматум через полковника Лясковского. Я хочу услышать всё из ваших уст, как всё было.

Рыдз-Смиглы кивнул и начал говорить.

— Господин президент, содержание полностью соответствует тому, что я написал. Три дня назад в Каринхалле рейхсмаршал Геринг три часа угощал нашего военного атташе коньяком и дичью, а в конце сказал ему прямо: «Передайте маршалу и президенту, что Данциг вернётся в рейх до конца 1937 года. Мирным путём или иным — это зависит только от Варшавы». Условия он перечислил следующие: экстерриториальная автострада и железная дорога через Коридор, совместное польско-германское управление портом Данциг, безоговорочное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. В обмен он обещает «гарантии» наших границ по состоянию на 1914 год. Срок даёт до первого июня текущего года.

Мосцицкий задумался.

— Это не просьба и даже не предложение. Это ультиматум в чистом виде.

— Совершенно верно, господин президент. И он произнёс всё это с улыбкой, после третьей рюмки коньяка.

Мосцицкий встал, подошёл к телефону на низком столике у окна и поднял трубку.

— Коммутатор замка? Это президент. Соедините меня немедленно с Лондоном, Даунинг-стрит, десять, лично с премьер-министром мистером Энтони Иденом. Скажите, что звонит президент Польши по делу исключительной важности.

Рыдз-Смиглы молча наблюдал. Ожидание длилось около двух минут. Наконец послышался щелчок.

— Господин премьер-министр? Президент Мосцицкий говорит из Варшавы. Прошу прощения, что беспокою вас лично, но вопрос не терпит ни одного лишнего дня.

Голос Идена был бодрый и спокойный.

— Господин президент, я весь внимание. Чем могу служить?

— Господин Иден, три дня назад рейхсмаршал Геринг принял нашего военного атташе в Каринхалле и передал мне устное послание следующего содержания: Германия намерена включить Вольный город Данциг в состав рейха до конца текущего года. В качестве условий выдвинуты экстерриториальная автострада и железная дорога через Польский коридор, совместное управление портом и полное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Срок, указанный Герингом, — первое июня. В случае отказа он дал понять, что события будут развиваться без нашего согласия. Я прошу вас, господин премьер-министр, довести до сведения германского правительства, что Польша рассматривает любые односторонние действия в отношении Данцига как прямую угрозу своей безопасности и грубейшее нарушение существующих международных договоров. Мы рассчитываем на то, что Великобритания выполнит данные нам заверения и не допустит такого развития событий.