СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Но к шести часам город снова оживал. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись, и с моря потянул лёгкий бриз. Люди выходили из домов, открывали лавки, поливали цветы в горшках на балконах — красные гибискусы, жёлтые канны, белые жасмины. На Чоупатти уже собирались первые семьи: расстилали на песке коврики и старые одеяла, покупали у разносчиков пани-пури, бхел-пури, сев-пури, жареные початки кукурузы, посыпанные красным перцем и лимонным соком, сахарный тростник, который продавцы давили прямо на месте в маленьких прессах. Дети бегали босиком по мокрому песку, кричали, смеялись, плескались в воде, оставляя на песке тысячи маленьких следов.

Именно в этот час, когда дневная жара наконец отступила, а вечерняя прохлада только начинала проникать в переулки, в кафе «Нур» было особенно людно.

Кафе пряталось в узком переулке между Грант-роуд и Ламмингтон-роуд, в старом трёхэтажном доме с облупившейся охристой штукатуркой, деревянными ставнями и балконами, заставленными горшками с базиликом, мятой, перцем чили и цветущими бугенвиллеями. Над входом висела вывеска арабской вязью, уже потемневшая от времени и муссонных дождей. Внутри было прохладно: толстые стены и высокий потолок спасали от дневного зноя. Пол был цементный, вытертый до блеска десятками тысяч ног. По стенам висели выцветшие фотографии: Кааба в Мекке, портрет Мухаммеда Али Джинны в очках, старый календарь за 1935 год с видом на мечеть в Дели, большая карта Индии. Под картой — полка с сборниками стихов Мухаммада Икбала, несколькими номерами журнала «Аль-Хилал» и пачкой листовок, спрятанных под старой газетой.

Во внутреннем дворике, под огромным манговым деревом, чьи ветви закрывали небо густым зелёным шатром, стояли длинные деревянные столы и скамьи, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет. Здесь было ещё прохладнее: листья шелестели от ветра, и время от времени с веток падали спелые манго, которые Рафик, хозяин и единственный официант, тут же подбирал и уносил на кухню — либо для гостей, либо на продажу по две анны за штуку.

В этот вечер дворик был почти полон.

За первым столом сидели четверо студентов из колледжа Святого Ксаверия — худые, в белых рубашках и брюках цвета хаки, с книгами под мышкой. Они пили холодную лимонную воду со льдом и громко спорили: один доказывал, что Ганди слишком мягок, другой — что без ненасилия ничего не выйдет, третий — что надо брать пример с ирландцев, четвёртый просто молчал и пил.

За вторым столом пожилой парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке читал газету «Jam-e-Jamshed» и пил чай маленькими глотками.

За третьим сидели трое рабочих из текстильной фабрики в Пареле; они ели рис с куриным карри, далем, чапати и огурцами, запивая всё это сладким чаем с кардамоном. Они говорили о том, что в этом месяце опять задержали зарплату на неделю, что мастер-англичанин опять орал на всех, что надо бы устроить забастовку, но страшно.

В углу сидели торговцы тканями из Кроуфорд-маркета, курили кальян и обсуждали, как упали цены на манчестерский хлопок после новых пошлин и как выгодно теперь покупать японский ширтинг, который идёт через Шанхай.

В самом дальнем углу, под самой густой тенью мангового дерева, сидели двое.

Первый — высокий, худощавый мужчина лет тридцати восьми, с аккуратно подстриженной бородой и в белой хлопковой шапочке. На нём была лёгкая бежевая курта с короткими рукавами и серые брюки, а на ногах — сандалии. Это был Абдул Карим, бухгалтер экспортной фирмы «Шах и сыновья» на Баллард-Эстейт. Он жил в двух комнатах прямо над кафе уже девятый год, знал каждого постоянного посетителя по имени и считался здесь своим человеком.

Рядом с ним сидел человек лет тридцати — тридцати двух, плотного телосложения, с широкими плечами и густой чёрной бородой, аккуратно подстриженной. На нём была длинная белая курта до колен и чёрные брюки. Это был Мохаммед Али, по прозвищу Молла-джи, хотя никакого духовного сана он не имел. Он держал маленькую лавку книг и газет на углу Грант-роуд и Ламмингтон-роуд и был известен тем, что мог достать любой запрещённый номер «Инкилаб», «Коммунист», «Аль-Хилал» или свежие листовки Абдул Карим Халикуззамана и Чаудхури Рахмат Али.

Они пришли почти одновременно, около шести вечера. Сели за свой привычный столик в углу, заказали чай с кардамоном, большую порцию самсы с картофелем и горохом, кебабов из баранины, бирьяни с курицей, овощное раита и миску солёных огурцов. Рафик принёс всё быстро: глиняные стаканы с дымящимся чаем, тарелки с горячими треугольными пирожками, миску с рисом, окрашенным шафраном, большую тарелку с бараниной в густом соусе с луком, помидорами и мятой. Они ели не спеша, разговаривая о мелочах: о том, что в этом году манго особенно сладкие, что цены на рис опять подорожали на две анны за килограмм, что мать Карима опять жалуется на ноги и просит привезти мазь из аптеки на Дхоби-Талао, что в мечети Мохаммеди опять собирали на Хилал-и-Ахмар и люди давали, кто сколько может.

Когда тарелки опустели, а чай остыл, разговор стал серьёзнее.

Карим отодвинул пустой стакан и тихо спросил:

— Ну что, брат, есть новости с севера?

Молла-джи кивнул, глядя на падающее с ветки манго.

— Есть. И очень хорошие. Груз вышел из Ташкента двенадцатого апреля. Ящики длинные, тяжёлые, обшитые мешковиной, на каждом трафарет «Сельскохозяйственные машины и запчасти. Ташкент — Кабул». Погонщики наши, из Андижана, Оша, Ферганы и Самарканда — проверенные люди, с ними уже двенадцать лет работаем. Сейчас они уже прошли перевал Саланг, идут через Бамиан и Газни. К двадцатому мая будут в Пешаваре, если погода не подведёт и снег в горах окончательно растает.

Карим медленно кивнул.

— Сколько всего в этой партии?

— Пять тысяч триста винтовок Мосина-Нагана, все новые, тридцать шестого года выпуска, прямо с завода. Двенадцать миллионов патронов в цинках по тысяче двести штук. Сто двадцать ручных пулемётов Дегтярёва с запасными дисками. Двести ящиков с ручными гранатами РГД-33 и ещё пятьдесят ящиков с взрывателями и запалами отдельно. Потом, говорят, осенью пойдут пушки — семидесятишестимиллиметровые полковые, пятнадцать штук уже стоят в Термезе на платформах, и лёгкие танки, пятнадцать машин, быстрые, с пушками и пулемётами, уже покрашенные в песочный цвет.

— А как сюда довезут?

— По частям, как всегда. Сначала до Лахора. Там перегрузят в вагоны почтово-багажного поезда, пойдут как хлопок из Мултана, шерсть из Кветты или чай из Ассама. Потом часть в Дели, часть в Агру, часть в Канпур, Лакхнау, Аллахабад и Джабалпур. А оттуда уже мелкими партиями — сюда, в Калькутту, в Мадрас, в Хайдарабад, в Лахор и Карачи. Главное, чтобы до Мумбая дошло чисто. Британцы сейчас всех ищеек на северо-запад спустили. После того как Факир из Ипи опять поднял Моманд, Вазиристан и Мехсуд, они там каждого мула обыскивают, каждого погонщика допрашивают.

Карим задумчиво погладил бороду.

— У нас в доках люди есть?

— Есть. Сайед Хусейн на складе номер девять, Ахмед-бхай на десятом, молодой Риаз на кране, старик Муса — сторожем работает уже двадцать пять лет, и ещё племянник Сайеда — Исмаил, который на таможне. Они всё организуют. Но нужно, чтобы кто-то встретил последний вагон на вокзале Виктория ночью, когда смена меняется в два часа. И проводил до Мазгаона. У тебя фургон есть?

— Есть. Старый «Моррис», но ходит исправно. Скажем, что везём ткани из Ахмедабада или хлопок из Бхаруча. Документы у меня на фирму, никто не придерётся.

Молла-джи кивнул.

— Хорошо. Людей задействовано минимум. Ты, я, Сайед, Ахмед, Риаз, Аббас и Касим из Донгри. Они с детства вместе росли, молчат, как рыбы. Никаких лишних. И никаких записей. Всё надо держать в голове.

Они помолчали. Ветер прошелестел листьями, с ветки упало спелое манго и покатилось по земле. Рафик подбежал, подобрал его и улыбнулся.

Карим продолжил:

— А что из Кабула известно?

— Король Захир Шах молодой, но дядя его, Хашим-хан, дело знает твёрдо. Уже подписали все бумаги с Советами. Дороги будут строить советские инженеры — через Саланг и через Шибар. Летом начнут, к зиме первая уже будет готова для десятитонных грузовиков. Училище открывают — сначала обучать будут в Ташкенте, потом попозже начнут учить прямо в Кабуле. Через два года у афганцев будет настоящая армия, не те восемьдесят тысяч с берданками и ли-энфилдами девяностых годов.