— Благодарю, герр обер-лейтенант, но мы на посту.
— Я разрешаю, — сказал Максим.
— Не могу, — сказал фельдфебель. — Вдруг проверка? Время сейчас горячее, все на нервах.
— Тогда возьми и спрячь. Потом покуришь.
Фельдфебель Герхард Штраус с почтением взял сигарету, достал из кармана початую пачку, сунул сигарету туда.
Максим щёлкнул зажигалкой.
— Покурю хоть с тобой пять минут, — сообщил доверительно. — На мотоцикле не покуришь. Ветер и вообще.
— Чёртова русская зима, — согласился фельдфебель. Ему явно льстило, что герр обер-лейтенант снизошёл до разговора с ним.
— Хотел спросить, — сказал Максим. — Почему эти русские диверсанты до сих пор у вас? Корми их. Расстреляли бы, и всё. Или в лагерь отправили.
— Так и расстреляют, — охотно сообщил фельдфебель. — Завтра утром. Приказ уже есть.
— Вот это правильно, — сказал Максим. — Жаль только, что завтра.
— Почему?
— Говорят, кого на Рождество расстреливают, те в рай попадают.
— Так русские же безбожники, герр обер-лейтенант. Им ад уготован, когда ни расстреливай. Хоть на Рождество, хоть на Пасху.
— И то верно, — сказал Максим, бросил недокуренную сигарету под ноги, затоптал. — Где, говоришь, комендатура?
— В центре, напротив церкви, на Гитлерштрассе, бывшая Ленина. Длинное кирпичное здание. Одноэтажное, с арочными окнами. Увидите.
— Благодарю, фельдфебель.
Фельдфебель вытянулся, отдал честь.
Максим небрежно козырнул в ответ, уселся на мотоцикл, хлопнул Яна по плечу:
— Vorwärts! [42]
В самом городе, несмотря на приближение комендантского часа, царила какая-то болезненная суета. В окнах многих домов, невзирая на светомаскировку, горел свет. Горели даже уцелевшие уличные фонари, а по самим улицам туда и сюда сновали штабные легковушки и грузовики, маршировали солдаты, проезжали броневики и мотоциклы. Те же грузовики и пароконные упряжки тянули за собой пушки. На одних перекрёстках были оборудованы артиллерийские позиции и пулемётные гнёзда. На других застыли, измазанные белой краской, танки — в основном, довольно мощные «четвёрки» [43].
Оккупированный Малоярославец готовился к контрнаступлению советских войск. Оно уже началось, но со дня на день, должно было докатиться и до этих мест.
По данным, хранящимся в памяти КИРа, советские войска освободили город второго января тысяча девятьсот сорок второго года. А сам штурм начался в первый день Нового года.
Но уже за неделю до этого, двадцать пятого декабря, как раз в Рождество, Малоярославец покинул штаб 4-й армии во главе с командующим — генералом горно-стрелковых войск Людвигом Кюблером.
Последний едва-едва успел принять дела у генерала-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, восемнадцатого декабря назначенного Гитлером командовать группой армий «Центр», как пришлось срочно собирать манатки и оставлять рубежи, которые ещё пару месяцев назад обещали столь многое. Москва уходила из рук.
Об этом же Максиму буквально только что фактически сообщил фельдфебель Герхард Штраус, так что всё сходилось.
Кроме всего прочего, в Малоярославце было расположено множество немецких складов, военно-ремонтных мастерских, несколько госпиталей и различных тыловых учреждений, которые теперь срочно требовалось эвакуировать. Отсюда и суета.
В центре города, неподалёку от собора Успения Пресвятой Богородицы (ныне превращённого светской властью в зернохранилище, как сообщил КИР), в сквере, Максим увидел сразу два танка Pz.Kpfw. IV.
Машины были по башни укрыты в специальных окопах, между ними горел костёр, возле него грелись немецкие танкисты. Доносились звуки губной гармошки, наигрывающей что-то незамысловатое.
Проехали мимо комендатуры, в окнах которой горел свет.
— Комендатура, — полуобернувшись, сообщил Янек.
— Вижу, — сказал Максим.
В его голове прямо сейчас рождался план. Но было ещё слишком рано, следовало подождать несколько часов.
Проехали центральную площадь, повернули налево на бывшую Московскую (нынешнее, немецкое её название не знал даже КИР). Затем снова налево.
Редкие уличные фонари исчезли, справа и слева потянулись кривоватые дощатые заборы, за которыми темнели крыши изб. Движение и суета осталось за спиной, на Московской, а здесь было тихо. Даже собаки не лаяли. Только тарахтел двигатель их мотоцикла, да свет фары выхватывал ледяные колдобины на дороге.
Уже наступил комендантский час, на улице не было видно ни единой души.
То, что надо.
Ага, вон там дальше — дым из печной трубы. Белый, поднимается прямо в небо. Значит, там кто-то есть, а завтра будет хорошая ясная погода. Как и положено на Рождество.
— Останови-ка, — хлопнул Максим Яна по плечу метров за тридцать до нужного дома.
Ян остановил мотоцикл.
— Ждите здесь, двигатель не глуши.
Он соскочил с мотоцикла и быстро направился к дому.
Ворота и калитка закрыты. Но забор невысокий. Собаки не слышно и не видно.
Максим одним движением перебросил себя через забор, мягко приземлился на другой стороне, прошёл к дому.
Заглянул в светящееся неверным светом окошко.
Мужчина и женщина за столом. Пожилые. Что-то хлебают из глиняных тарелок. На столе горит свеча. Кажется, немцев здесь нет. А если есть — что ж, им же хуже.
Он постучал в окно.
Через пять минут, загнав мотоцикл во двор, Максим, Ян и Ровшан уже сидели за столом, выгрузив на него подарки — две банки тушёнки, сухари, пачку гречки и две пачки немецких трофейных сигарет.
Хозяина звали Александр Филиппович, его жену Софья Васильевна. Было им обоим по семьдесят лет, и прожили они вместе, с их же слов, уже полвека.
Максим оценил, что ни у Александра Филипповича, ни у Софьи Васильевны не возникло ни малейшего испуга и сомнений.
— Какие могут быть разговоры, — твёрдо сказал хозяин — ещё крепкий высокий старик, когда Максим изложил свою просьбу — пересидеть несколько часов. — У нас младший сын на фронте и двое внуков. Наш дом — ваш дом.
— Вас не тронут, — заверил Максим. — Никто не узнает.
— А мы не боимся, — сказала Софья Васильевна, которая была ниже своего мужа чуть ли не на две головы. — Мы уже ничего не боимся. Лишь бы наши немца побили и выгнали. Правда, Саша?
— Правда, Софочка, правда, — Александр Филиппович ласково обнял жену за плечи. — Побьём же? — спросил он у Максима.
— Побьём, — ответил тот. — Обязательно побьём. Наши войдут в город через неделю. Бои советую пересидеть в подвале, мало ли что. Потом вылазьте. Немцы Малоярославец уже не займут.
Они покинули гостеприимный дом стариков ровно в двадцать три часа сорок пять минут. За это время успели до мелочей разработать план и даже немного поспать.
К комендатуреподъехали без пяти минут двенадцать.
Первым вошёл Максим. Следом — Ровшан Каримов со связанными руками. Замыкал движение Ян Кос.
Часовой внутри, увидев офицера, щёлкнул каблуками, вытягиваясь по стойке смирно.
— Обер-лейтенант Макс Губер, — сказал Максим громко. — Четырнадцатая пехотная. У нас пленный русский диверсант. Дежурный по комендатуре у себя?
Ответить часовой не успел. Дверь рядом распахнулась, и в вестибюль высунулся рыжеватый краснолицый немец лет двадцати восьми в распахнутом кителе с погонами обер-лейтенанта. Глаза у немца были весёлые. Отчётливо пахнуло спиртным.
— С Рождеством, герр обер-лейтенант, — вежливо сказал Максим.
— С Рождеством, — уже слегка заплетающимся языком ответил рыжий и попытался застегнуть китель. — Что-то случилось?
Максим повторил сказанное.
— Четырнадцатая? — брови обер-лейтенанта сошлись к переносице. — Она сейчас на фронте, насколько я знаю.
— Вот именно, — подтвердил Максим. — Мы искали дезертиров и наткнулись вот на этого, — он показал на Каримова. — Признался, что он из «Призраков». «Призраки» же у вас сидят?
