Так, вероятно, думали немецкие танкисты. Потому что, когда Максим с бойцами приблизился к танковым окопам в сквере возле храма, то обнаружил следующую картину.
Обе броневые машины были укрыты брезентом. Между ними горел костёр и ходил один часовой. Он похлопывал себя по плечам, притоптывал ногами, но чаще просто сидел у костра, грея над ним руки.
Этим Максим и воспользовался.
Бесшумно вынырнул сзади и спросил:
— Где командир, солдат?
Часовой вскочил на ноги, обернулся, увидел перед собой незнакомого обер-лейтенанта из полевой жандармерии, за спиной которого маячили тёмные фигуры солдат.
— Отдыхает, господин обер-лейтенант! — вытянулся по стойке «смирно».
— В танке?
— Под танком, вместес остальным экипажем. Там у нас печка, как у русских.
— Под вторым тоже?
— Так точно.
— Насколько я знаю, это запрещено.
— Русскому морозу об этом не сообщили, господин обер-лейтенант.
— А зря, — усмехнулся Максим. — Ладно, не моё дело. Ты механик-водитель?
— Так точно. Как вы догадались?
— Просто повезло. Как звать?
— Хайнц Поллай.
— Жить хочешь, Хайнц?
Глаза часового расширились, рука потянулась снять с плеча автомат.
— Не советую, солдат, — Максим приставил ко лбу механика-водителя ствол пистолета.
Часовой сглотнул. В ночной мороз его прошиб пот. Ему показалось, что в глазах незнакомого обер-лейтенанта вместе с отблесками костра пляшет сама Смерть. Прищёлкивая костяными пальцами, словно кастаньетами.
— Отдай оружие.
Словно зачарованный, часовой отдал автомат.
— Умница. Будешь дальше себя хорошо вести, останешься жив. Обещаю, — Максим говорил тихо, приблизившись к механику-водителю вплотную. — При малейшей попытке поднять тревогу, умрёшь. Всё понял?
— Так точно, понял.
— Вот и хорошо. Ложись, руки за голову.
Механик-водитель торопливо лёг в утоптанный снег.
— Каримов, держи его на мушке, — прошептал Максим. — Герсамия, со мной. Ян, Николаев, Озеров, за вами второй экипаж. Убейтевсех. Фонари и ножи.
Максим нырнул под брезент, затем под танк, где был выкопан ещё один окоп. Там горела дровяная печка, труба из которой вела наружу, и спали четверо танкистов.
— Хайнц, это ты? — осведомился сонный голос.
— Я, — ответил Максим и зажёг фонарь.
Это была грязная работа, но они справились. Две минуты, и всё было кончено. Печь горела всё так же, но немецкие танкисты уже не спали, они были убиты.
Вылезли наружу.
Из-под соседнего танка послышался чей-то приглушённый хрип и тут же затих. Вскоре, один за другим, показались Кос, Николаев и Озеров.
— Как? — спросил Максим.
Кос молча провёл рукой по горлу.
Максим удовлетворённо кивнул.
— Я, немец и Герсамия — первый танк, — скомандовал он. — Каримов, Кос, Николаев и Озеров — второй. Командир — Ян Кос, Каримов — за рычаги. Мы первые, вы за нами. По машинам, заводи, вперёд.
Сдёрнули с машин брезент, наспех свернули и закрепили на броне.
Коротко объяснив немецкому мехводу, что от него требуется, Максим забрался в танк. Уселся на место наводчика, сразу за мехводом, слева от пушки. Герсамия занял место командира справа вверху.
Взревел двигатель. Через несколько секунд завёлся танк Каримова.
«Молодец, Ровшан, — подумал Максим и перекрестился. — Ну, Господи, помоги».
Он пихнул мехвода сапогом по центру спины, что означало «вперёд» (разбираться с немецкими ларингофонами времени не было, Максим оставил это на потом, нужно было, как можно скорее, выбраться из города).
Танк выбрался задом из окопа, повернул на месте, выполз на Гитлерштрассе, повернул направо.
Максим похлопал Гесамия по сапогу.
— Нормально! — крикнул он, отрываясь от командирских смотровых щелей. — Идут за нами!
Максим удовлетворённо кивнул и ещё раз пихнул мехвода сапогом в спину — ходу, мол.
Танк прибавил ходу.
Они проехали мимо комендатуры, в окнах которой мирно продолжал гореть свет, свернули на Московскую.
Максим посмотрел на часы.
Час ночи.
Отличное время, чтобы вырваться из города.
Словно услышав его мысли, немецкий мехвод Хайнц Поллай перешёл на третью передачу, а затем и на четвёртую. Набрав скорость, танк мчался на северо-восток.
Второй не отставал.
Максимальная скорость среднего танка Pz.Kpfw. IV по шоссе — сорок километров в час. Запас хода (тоже по шоссе) — двести километров.
А больше нам и не надо, думал Максим.
Шоссе было пустым и относительно чистым, тонкий, подмёрзший ночью слой снега и грязи, для гусениц танка не представлял ни малейшего препятствия.
Ночного освещения в баше было вполне достаточно, чтобы видеть всё, что надо.
Танк шёл довольно плавно, машину лишь слегка потряхивало на неровностях дороги, и Максим наклонился, чтобы разглядеть, расположенную справа от мехвода приборную доску. Спидометр показывал заявленные сорок километр в час.
Максим наклонился ещё ниже и прокричал в ухо Хайнцу:
— Через десять или одиннадцать километров будет поворот на Киевское шоссе! Повернёшь налево!
— Слушаюсь, герр обер-лейтенант! — кивнул мехвод, не отрывая глаз от смотровой щели прямо перед ним.
— Если кто-то попробует остановить до поворота, дави!
— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!
Всё-таки немцы интересный народ, подумал Максим. Взять этого Хайнца. В ту же секунду, когда он сдался и понял, что у него теперь новое начальство, он стал безоговорочно этому начальству подчиняться. В данном случае мне. Причём это не говорит о его трусости, наверняка он храбро воевал, если сумел дойти на своём танке почти до Москвы…
— Хайнц! Ты с какого года воюешь? — прокричал он.
— С тридцать девятого! — крикнул в ответ Поллай.
Что и требовалось доказать, подумал Максим. Дисциплина и порядок, прежде всего. Новый порядок? Хорошо, он будет подчиняться новому порядку. Но главное — порядок. Уж кому-кому, а Максиму это очень хорошо известно. Чай, сам немец наполовину. Слава Богу, что на вторую и главную — русский.
Вот и поворот на Киевское шоссе, — фары выхватили столб с указателем на немецком языке.
А также опущенный шлагбаум и стоящего перед ним с винтовкой за плечами немецкого солдата.
Солдат поднял руку.
— Стой! — скомандовал Максим.
Танк сбросил скорость и остановился в трёх метрах перед шлагбаумом.
— Сиди и жди, — сказал Максим, открыл боковой люк в башне и вылез на броню.
— В чём дело, солдат? — прокричал грозно. — Мы торопимся!
— Предъявите документы! — потребовал солдат.
Второй стоял справа от товарища, готовый по первому требованию поднять шлагбаум. Теперь Максим увидел за обочиной и деревянный грибок с полевым телефоном.
— Конечно, — сказал он и спрыгнул с брони.
Короткая очередь из MP-40 швырнула солдата спиной на шлагбаум.
Вторая прошила его товарища.
Максим перерезал телефонный провод, оттащил труп первого солдата на обочину, поднял шлагбаум и вернулся в танк.
— Вперёд! — хлопнул по плечу Хайнца.
Мехвод включил передачу, и танк, лязгнув гусеницами, тронулся вперёд и свернул на Киевское шоссе.
До Наро-Фоминска, где по реке Нара проходила линия фронта, оставалось около двадцати семи километров.
Все расчёты Максима оправдались.
Немцы не любят воевать ночью, а уж ночью Рождественской — тем более.
Смелость, действительно города берёт. Добавим к этому наглость и внезапность (не зря польское nagły переводится на русский как «внезапный»).
Ну и, разумеется, два исправных танка Pz.Kpfw. IV с полными баками и боекомплектом — это сила, для противостояния которой нужна или артиллерия или те же танки.
А где их взять?
Время пока работало на них.
Немцы в Малоярославце если и обнаружили мёртвые экипажи, исчезновение двух танков, а также разгром комендатуры, то принять необходимые меры никак не успевали.
Двадцать семь километров до Наро-Фоминска. Минут пятьдесят. Но туда им не надо, надо свернуть раньше. Километров за пять. Значит,двадцать два километра. Это сорок минут. Море времени.
