Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

— Серебро где? — спросил я.

— Какое серебро? — Он сплюнул кровь на доски и осклабился. — Нету у меня ничего, пёс. Всё в дело идёт, всё проедено.

— Проедено, — повторил я. — Ну-ну.

Я кивнул Волку. Тот без замаха ткнул обухом в сломанную руку. Зуб взвыл, выгнулся, едва не опрокинул челн, и Волк придавил его обратно к доскам.

— Не дури, Зуб, — сказал я, когда он закончил стенать. — Не за тем спрашиваю, чтоб ты мне тут песни пел. Этакий человек без заначки не живёт. Ты ж не голь перекатная — ты целый берег под собой держал. Где прячешь?

— Подавись, — выдохнул он сквозь зубы. — Ничего не скажу.

Сидела в нём ещё дурная, упрямая злость, что у загнанного зверя держится дольше всякого разума. Ну, его воля.

Я глянул на Волка. Тот понял без слов — взял Зуба за шиворот, сунул лицом за борт, в чёрную воду. Подержал немного. Зуб забился, замолотил здоровой рукой по борту, пустил пузыри. Волк выждал, сколько счёл нужным, и выдернул его назад. Зуб хватал ртом воздух, кашлял, тряс мокрой головой.

— Холодна водица, — сказал я ему. — А на дне ещё холоднее, и лежать там долго. Вся твоя свора нынче туда пойдёт, и ты за ней следом. Это уж решено, тут не переиначишь. — Я подался ближе. — А вот целым ты ляжешь или по кускам — это пока ещё в твоей воле. Хочешь, чтоб Волк тебя по пальцу разнимал, не спеша? Дело твоё. Серебро-то я всё равно отыщу, мне торопиться некуда. А тебе?

Он молчал, глядел на воду, и я видел, как из него по капле уходит та злая дурь. Понял наконец: не выторгует ничего. Ни жизни, ни малой передышки. Ему осталось одно — выбрать, легко ему помирать или тяжко.

— У третьей сваи от угла, — выговорил он наконец. — Лодка притопленная. Под рогожей, камнями привалена. Там всё.

— Сам топил?

— Сам. — Он криво усмехнулся разбитым ртом. — Держал на чёрный день. Чтоб, как прижмёт, серебро забрать — и вниз по реке, налегке, покуда не хватились. — Усмешка сползла с его рожи. — Вот и прижало.

Я бы и сам так сделал на его месте — держал бы лодчонку наготове, подальше от глаз. К ней он и рвался, когда сверху припекло. Да не добежал самой малости.

— Бес! — позвал я негромко.

Из темноты, от свай, отозвался Бес — он там со своими караулил, чтоб никто не ушёл по воде.

— Тут я.

— Третья свая от угла. Лодка под рогожей. Достань, глянь, что внутри.

Заплескало, завозилось. Бес копался недолго.

— Есть тут что-то! — долетело из темноты. — Тяжёлое, зараза… Мешок! Звенит, Кормчий!

— Тащи к нам.

Зуб проводил голос глазами и весь как-то опал. Сидел на коленях в чужой лодке, со сломанной рукой, и глядел в темноту, куда уносили последнее, ради чего ему ещё стоило барахтаться.

Я дал ему помолчать, а после спросил то, ради чего, по правде, и затеял всю эту возню, а не ткнул его болтом ещё там, в дыре.

— Боярин Ставр тебя держал?

Я ждал, что он испугается. Имя боярина — это последнее, на что у такого, как Зуб, ломается воля. Одно дело свой брат тать, и совсем другое — сила, что над всем городом стоит. Я думал, он либо станет божиться, что не знает никакого Ставра, либо, наоборот, вцепится в это имя, как в соломину. Мол, тронете меня, боярин с вас шкуру спустит.

А он засмеялся.

Сперва тихо заухал, одним нутром. Потом затрясся, и кровь пошла пузырями на разбитых губах. Потом заржал громче, уже в голос, булькая и захлёбываясь, мотая мокрой головой. Смех его был дурной и нехороший — так смеётся человек, которому уже всё одно и который напоследок узнал что-то такое, чего ты ещё не знаешь.

Волк нахмурился, перехватил топор. Я поднял ладонь — погоди.

— Чего развеселился? — спросил я без интереса.

— Да тебя жалко, пёс. — Зуб отдышался, сплюнул сгусток, глянул на меня весело. — Думаешь, Зуба загрыз — и в главные вышел? Думаешь, Ставра свалишь и сам тут сядешь, берегом править?

— Может, и думаю.

— Дурак ты. — Он покачал головой, будто и впрямь жалел. — Ставр… да что Ставр. Ставр — кошель на ножках, не более. Думаешь, он сам по себе? Над ним такие сидят, что тебе и не снилось. Он перед ними на цырлах ходит, как я перед тобой нынче.

Занятно. Картинка, которую я себе сложил, вдруг оказалась куда меньше настоящей. Я-то метил в боярина, как в вершину, а вершина, выходит, и не вершина вовсе. Что-то такое я предполагал.

— Кто над ним? — спросил я сухо.

Зуб опять осклабился, и в его окровавленном оскале было торжество — последнее, что у него осталось.

— А вот этого не скажу. — Он ласково растягивал слова. — Помру, а тебе радости не дам. Сам узнаешь, пёс. Скоро узнаешь. — Он подался ближе, насколько пустил Волк, и зашептал, давясь смешком: — Вы не пса нынче убили. Вы в берлогу к медведю влезли и там насрали. Считай, что уже нету вас. Ни тебя, ни ватажки твоей, ни деревеньки, откуда ты вылез. Всех под корень изведут.

Он откинулся, довольный, и захрипел смехом снова.

Я хмыкнул. Имени он не дал — может, и сам толком не знал, кто там, наверху, за спиной у Ставра. Пёс редко видит хозяина своего хозяина. Но то что сила за боярином стоит, и сила немалая, — это не выдумка предсмертная. Тут он явно не врал.

Значит, Ставр — не конец цепочки. Ставр лишь звено. А куда цепочка тянется и за какой край мы дёрнули, я ещё пока не знаю. Но дёрнули, видать, крепко.

Волк глядел на меня, ждал. Он шёпота не разобрал, а смех Зуба ему не понравился.

— Чего он лыбится, Кормчий? — буркнул Волк. — Чего плетёт?

— Пугает, — сказал я. — Говорит, за Ставром кто-то покрупнее.

— Кто?

— Не говорит. — Я не сводил глаз с Зуба. — Помереть хочет красиво, со страшной тайной за пазухой.

Зуб хохотнул было опять — да поперхнулся. Веселье его выходило вместе с силами.

Тянуть из него больше нечего. Имени не даст — назло, из последней своей злой радости. А пугать пуганого мне теперь без надобности. Что надо, я услышал. До остального дознаюсь сам.

— Наговорился? — спросил я тихо.

Зуб поднял на меня глаза. В них уже не было смеха.

Он ждал, что я задёргаюсь.

Это по глазам было видно — бросил свою отраву и теперь смотрел, как она на меня сработает. Ждал, что я начну допытываться — кто, мол, кто над Ставром, назови. Или что струхну, отступлю, прикажу своим уходить, пока не поздно. Ему только это и осталось — увидеть напоследок, как чужой страх корёжит победителя. Маленькая радость для того, кому через минуту в воду.

Я не доставил ему этой радости.

— Может, и медведь, — сказал я спокойно. — Может, и проснётся. Тогда и поглядим, у кого зубы крепче. Ты до того дня не доживёшь, так что не нужно тебе за нас печалиться.

Усмешка на разбитом лице дрогнула и сползла. Не того он ждал.

Я повернулся к Волку.

— Твой он, — сказал я просто. — Пора должок за переулок отдать.

Я этот долг отдавать не хотел сам — не из брезгливости, а просто незачем мне его кровь на руках, когда есть кому и без меня поработать. А Волку — в самый раз. Ему такое не в тягость, а в радость.

— Помню, — сказал Волк.

Он поднялся в лодке и перехватил топор поудобнее. Зуб вскинул на него глаза. Что-то хотел сказать, рот открыл — то ли проклясть, то ли всё ж таки взмолиться напоследок.

Не успел.

Волк ударил сверху вниз и всё кончилось. Зуб ткнулся лицом в дно лодки и затих. По доскам пошла тёмная лужа, смешалась с той водой, что он плеснул за борт, когда барахтался.

В лодке стало тихо. Только река шептала под сваями да наверху, в корчме, ещё возилась ватага.

Волк постоял над ним, потом сплюнул в воду.

— Долго ты ему жить дал, — проворчал он, обтирая топор о Зубову же рубаху. — Я б ещё там, в дыре, его уделал.

— Там бы он молчал, — сказал я. — А так — серебро отдал да про медведя своего напел. Мёртвый Зуб мне ничего бы не рассказал.

— Медведь твой, — Волк хмыкнул. — Брехня предсмертная. Со страху чего не наплетёшь.

— Может, и брехня. — Я не стал спорить, хотя сам так не думал, но Волку пока незачем забивать этим голову. Медведь, если он есть, придёт не завтра, а до завтра нам ещё надо вынести отсюда добычу, прибрать концы и уйти, пока город спит.